— Понял.
— Что понял?
— Месяц.
Булат кивнул. Пошёл к лестнице. На полпути остановился.
— Браслет у неё на руке, — сказал он, не оборачиваясь. — Золотой, с сердечком. Ты ей подарил?
Эмир молчал.
— Я так и думал. — Булат покачал головой. — Дурак.
Он поднялся по лестнице и вышел.
Эмир стоял в подвале и слушал, как затихают шаги, как хлопает дверь машины, как уезжают внедорожники.
Потом тишина.
Он повернулся к Алине.
Она лежала так же. Смотрела в потолок. Не моргала.
Он подошёл. Сел рядом. Взял её руку. Браслет холодно блестел на запястье.
— Ты слышала? — спросил он. — Месяц.
Молчание.
— Что мне с тобой делать?
Молчание.
Он смотрел на неё. На её пустые глаза. На губы, которые не произнесут ни слова. На тело, которое просто существует.
И вдруг понял.
Она не вернётся.
Никогда.
Туда, где она сейчас, нет дороги обратно. Она ушла навсегда. Осталась только оболочка. Только тело. Только память о том, кем она была.
Он убил её.
Окончательно.
Бесповоротно.
Навсегда.
Эмир лёг рядом. На матрас. Взял её за руку. Закрыл глаза.
— Прости, — шепнул он. — Прости меня.
Она молчала.
Она всегда будет молчать.
Он лежал рядом с ней в темноте и слушал, как капает вода.
Кап. Кап. Кап.
И понимал, что теперь они оба мертвы.
Просто по-разному.
Глава 19
Эмир не спал трое суток.
Он вёз её в город на заднем сиденье машины, укутанную в одеяла, с браслетом на руке. Она не открывала глаза. Не двигалась. Только дышала — редко, едва слышно.
Дорога была пустой. Ночь. Лес. Только фары выхватывают из темноты стволы сосен и мокрый асфальт.
Он сжимал руль так, что костяшки белели.
Она не умрёт.
Он не позволит.
Мысль пришла неожиданно и застряла где-то в груди. Он не знал, откуда она взялась. Не знал, что с ней делать. Просто знал: если она умрёт, он умрёт следом. Не физически — внутри. Окончательно.
***
В городской клинике, куда он приехал, его знали.
Булат держал эту больницу — для своих, для важных, для тех, кому нельзя в обычные. Белые стены, тихие коридоры, дорогое оборудование, персонал, который не задаёт вопросов.
Эмир прошёл мимо охраны, мимо администраторов, мимо испуганных медсестёр. Нёс её на руках, закутанную в одеяло, и чувствовал, какая она лёгкая. Пустая. Почти невесомая.
— Лучшего врача, — сказал он. — Всех областей. Сюда. Быстро. И палату. Отдельную. Большую.
Ему не перечили.
***
Через час в палату вошёл мужчина.
Лет пятидесяти, холёный, в дорогом костюме под медицинским халатом. Ухоженные руки с идеальным маникюром, седые виски, уверенная улыбка человека, который знает себе цену. Такие улыбки бывают у людей, которые видели слишком много чужих тайн и научились на них зарабатывать.
Он взглянул на Алину, лежащую на кровати. Подошёл ближе. Всмотрелся в лицо.
И усмехнулся.
— Ба, кого я вижу, — сказал он. — Алиночка. Сколько лет, сколько зим.
Голос вкрадчивый, масляный. От него веяло фальшью и самоуверенностью.
Эмир замер.
— Вы её знаете?
Врач обернулся. Улыбка не сходила с его лица.
— Знаю ли я её? — переспросил он. — Голубчик, я её собирал по частям лет десять. С самого детства.
— Что значит «собирал»?
Врач посмотрел на Эмира с лёгким удивлением. Как будто тот спросил что-то наивное, детское.
— Ну, в прямом смысле. Её папаша — царствие ему небесное, хоть и не царствие, конечно, — он был человеком своеобразным. Имел привычку воспитывать дочку кулаками. А девочка, знаете ли, ломалась. Иногда серьёзно. Я приезжал, чинил. За хорошие деньги, надо сказать. Отец платил щедро.
Он говорил об этом так спокойно, так буднично, как говорят о погоде или о ценах на бензин.
Эмир смотрел на него. Внутри всё холодело. Медленно, слой за слоем, будто кто-то заливал в грудь жидкий азот.
— Сколько раз?
— О, — Врач задумался, наморщил лоб. — Я не считал, если честно. Много. Очень много. Переломы рёбер — это регулярно. Ключицы два раза. Руки — не сосчитать. Один раз черепно-мозговая, она тогда неделю в коме пролежала. Я уж думал, не вытащу. Но вытащил. Я профессионал.
— Черепно-мозговая? — повторил Эмир. — Сколько ей было?
— Лет двенадцать, наверное. Да, точно, лет двенадцать. Я тогда сам удивился, что она вообще выжила. Но организм детский, живучий. Хотя, знаете, некоторые дети ломаются быстрее. А эта… эта держалась. Удивительно живучая девочка.
Он говорил о ней как о подопытном кролике. Как о механизме, который время от времени требует починки.
Эмир сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.
— И вы… лечили её? И ничего не делали?
Врач посмотрел на него с недоумением. Настоящим, искренним недоумением.