— А что я должен был делать? Я врач. Моё дело — лечить. Восстанавливать функции организма. А остальное… — он пожал плечами, изящно, с лёгкой гримасой. — Не моя компетенция. К тому же отец платил очень хорошо. А вы знаете, как иногда бывает: закроешь глаза на одно, откроешь кошелёк — и всё хорошо.
— Ты мог заявить в полицию.
— В полицию? — Врач усмехнулся. — Голубчик, вы в какой стране живёте? В полиции сидят такие же люди. Им плевать. А если не плевать, то быстро становится плевать, когда приходит нужный человек и говорит нужные слова. Нет, я не дурак. Я делал свою работу и получал деньги. Все были счастливы.
— Все?
— Ну, не все. — Врач кивнул на Алину. — Она, положим, не была счастлива. Но это уже не моя проблема, согласитесь.
Эмир шагнул к нему. Внутри всё кипело, бурлило, рвалось наружу. Он едва сдерживался, чтобы не схватить этого холёного ублюдка за горло прямо сейчас.
— А мать? — спросил он. — Она где была?
— Мать? — Врач задумался. — Ах да, мать. Милая женщина, тихая. Тоже с синяками ходила, если честно. Пыталась защищать, но быстро поняла, что бесполезно. А потом умерла.
— Как?
— Сердце, говорят. — Врач пожал плечами. — Но я думаю, сердце просто не выдержало. Знаете, бывает так: человек живёт в аду, терпит, терпит, а потом в один день организм говорит «хватит». И всё. Остановка.
Эмир смотрел на него. В голове билась одна мысль: этот человек знал. Знал всё. Каждый перелом. Каждую кому. Каждую попытку самоубийства.
— Она пыталась убить себя, — сказал Эмир. Это был не вопрос.
— О, да. — Врач кивнул. — Пару раз. В первый раз — лет в тринадцать, по-моему. Вены резала. Я зашивал. Красиво зашивал, шрамов почти не осталось. Потом ещё раз, через год. Отец тогда её запирал, следил, чтобы ничего острого не было. Но она всё равно пыталась. Таблетки пила. Желудок промывали. Тоже я.
— И ты… лечил?
— А что мне оставалось? — Врач развёл руками. — Работа есть работа. К тому же отец платил вдвойне, когда она в себя приходила. Говорил, что дочка — его единственная радость. Представляете? Единственная радость.
Он усмехнулся. Цинично, открыто.
— Люди вообще странные, знаете. Могут бить ребёнка годами, а потом плакать на похоронах и говорить, как сильно любили. Я такого насмотрелся…
— Замолчи, — тихо сказал Эмир.
Врач замолчал. Посмотрел на него внимательно.
— Эмир, — сказал он спокойно, без тени страха. — Я понимаю ваши чувства. Правда понимаю. Но давайте сразу договоримся: я здесь, чтобы лечить. И я вылечу её. Сделаю всё возможное и невозможное. Она будет жить. А мораль, осуждение, месть — это всё оставим за дверью. Хорошо?
— Ты…
— Я лучший в своём деле, — перебил Врач. — Булат подтвердит. Если вы меня убьёте, она, скорее всего, умрёт. Или останется овощем на всю жизнь. Вам это надо?
Эмир молчал.
Врач ждал. Смотрел на него спокойно, с лёгкой усмешкой.
— Вот и договорились, — сказал он. — Я приступаю. А вы пока подышите воздухом. Вам не помешает.
Он повернулся к Алине. Начал осмотр — деловито, профессионально, будто и не было этого разговора.
Эмир стоял в углу и смотрел.
Смотрел на её бледное лицо. На шрамы на запястьях, которые он раньше не замечал. На то, как она дышит — редко, едва слышно.
Десять лет.
Каждый месяц — побои. Переломы. Кома. И этот… этот ублюдок приезжал, чинил, получал деньги и уезжал. И никто ничего не делал. Никто не спас.
Он вспомнил её детство. Её синяки, которые она прятала под длинными рукавами. Её молчание, когда он спрашивал, всё ли в порядке. Её улыбку — всегда чуть натянутую, всегда чуть грустную.
Он видел.
Он видел и не хотел видеть.
Потому что было удобно не видеть. Потому что она говорила, что упала. Потому что он верил. Хотел верить.
А она просто выживала.
Как могла.
— Я на час, — сказал Врач, заканчивая осмотр. — Сделаю анализы, назначу лечение. Она в тяжёлом состоянии, но не критическом. Выкарабкается.
Он направился к двери.
— Доктор, — сказал Эмир.
Врач обернулся.
— Как ваше имя?
— Можете звать меня просто «доктор». Так проще.
— Я запомню, доктор.
Врач усмехнулся. Вышел.
Эмир остался один.
Он подошёл к кровати. Сел на стул рядом. Взял её руку. Провёл пальцем по шрамам на запястье — тонким, белым, почти незаметным.
— Прости, — шепнул он. — Прости меня. Я не знал.
Она молчала.
Она всегда молчала.
— Я думал, ты врала про отца. Думал, ты всё придумала. А ты просто… ты просто выживала.
Тишина.