Он берёт меня за локоть. Не больно. Профессионально. Конвоир, ведущий заключённого.
Лифт с зеркалами. Я смотрю на своё отражение. Щека красная, распухшая. Глаза пустые. Волосы растрёпаны — после того, как он тащил меня за них, они торчат в разные стороны.
Я похожа на себя пятилетней давности.
Тогда я тоже смотрела в зеркало с красной щекой и пустыми глазами.
Семнадцатый этаж.
Дверь открывается прямо в прихожую.
— Заходи.
Я захожу.
Минимализм. Серый бетон, чёрная кожа, стекло. Ничего личного. Ни одной фотографии. Ни одной книги. Ни одного следа человеческой жизни.
— Комната твоя там, — он кивает в конец коридора. — Не выходи без разрешения. Не трогай мои вещи. Не задавай вопросов.
Я стою посреди гостиной. Огромные окна, вид на город. Солнце садится, красит стены в оранжевый.
— Ты не можешь меня здесь держать, — говорю я.
— Могу.
— Это незаконно.
— Закон? — Он усмехается. — Ты говоришь мне о законе?
Я молчу.
— Иди в комнату.
— Нет.
Он смотрит на меня.
— Ты устала, — говорит он. — Ты не спала, не ела. Иди в комнату, ложись.
— Я не хочу.
— Мне плевать, чего ты хочешь.
Он подходит. Берёт меня за плечо. Разворачивает. Подталкивает в спину.
— Иди.
Я иду.
Комната — клетка. Кровать, тумбочка, шкаф. Окно с видом на такой же дом напротив.
Я сажусь на кровать.
Смотрю на свои руки.
Ладони грязные, в ссадинах. Я сдирала кожу о бетон, когда он швырнул меня на колени.
Я сижу и смотрю на свои руки.
Не знаю, сколько проходит времени.
Час. Два.
Дверь открывается без стука.
Эмир входит. В руках — аптечка.
— Давай руки.
Я не двигаюсь.
— Я сказал — давай руки.
Он садится на корточки напротив. Берёт мои ладони в свои.
Прикосновение — холодное, жёсткое. Он не пытается быть нежным. Он просто обрабатывает раны. Перекись шипит, впивается в ссадины. Я вздрагиваю.
— Терпи, — бросает он.
Я терплю.
Он мажет зелёнкой. Неаккуратно, размашисто. Пальцы у него грубые, с мозолями. Я смотрю, как он это делает.
— Ты умеешь, — говорю я.
— Что?
— Обрабатывать раны.
Он молчит.
— В тюрьме научился, — говорит он наконец. — Там часто приходилось.
Я сжимаю зубы.
Он заканчивает. Убирает аптечку.
— Есть будешь?
— Нет.
— Я не спрашиваю. Будешь.
Он уходит. Возвращается с тарелкой супа. Ставит на тумбочку.
— Ешь.
— Я не голодна.
— Ешь, или я скормлю тебе насильно.
Я беру ложку.
Суп холодный. Я глотаю через силу.
Он стоит в дверях. Смотрит.
— Ты всегда так ела, — говорит он вдруг. — Быстро. Как будто кто-то отнимет.
Я замираю.
— Ты помнишь, — шепчу я.
— Я ничего не забыл, — отвечает он. — Ни одного дня. Ни одной минуты.
— Эмир…
— Не смей.
Он подходит. Наклоняется. Кладёт руки на подлокотники кресла, в котором я сижу. Я в ловушке.
— Ты не имеешь права произносить моё имя, — говорит он тихо. — Ты потеряла это право, когда обвинила меня.
— Я не…
— Ты. Обвинила. Меня.
Он смотрит на меня. В упор.
— Меня, который знал тебя с пяти лет. Который таскал тебя на плечах. Который учил тебя стрелять, пока отцы не видели. Который сплёл тебе тот дурацкий венок из одуванчиков, хотя у меня руки кривые и я вообще не умею плести.
У меня перехватывает дыхание.
— Ты помнишь.
— Я сказал: я ничего не забыл.
Он выпрямляется.
— И ты заплатишь за каждый день, который я провёл в аду по твоей милости. За каждую сломанную кость. За каждую ночь, когда я просыпался от криков соседей по камере. За отца, который умер от разрыва сердца, потому что не вынес позора.
— Я не знала, что он умер.
— Теперь знаешь.
— Мне жаль.
— Мне плевать на твою жалость.
Он идёт к двери.
— Эмир.
Он останавливается.
— Ты сказал, что я заплачу за каждый день, — говорю я. — Сколько у меня этих дней?
Он оборачивается.
— Пять лет, — отвечает он. — Ты провела на свободе пять лет, пока я гнил в тюрьме. Значит, ты будешь платить пять лет.
— А потом? — шепчу я. — Через пять лет ты меня отпустишь?
Он смотрит на меня.
— А через пять лет, — говорит он, — я посмотрю на тебя и решу, оставить тебя или выбросить.
Выходит.
Дверь закрывается.
Щелчок замка.
Я сижу в темноте, смотрю на остывший суп, и считаю дни.
Пять лет — это тысяча восемьсот двадцать пять дней.
Один день прошёл.
Осталось тысяча восемьсот двадцать четыре.
***
Ночью я не сплю.
Лежу на кровати, смотрю в потолок. Белый, чистый. Ни одной трещины.
Здесь нет трещин.
Здесь вообще ничего нет.