Кроме тишины.
В коридоре — шаги.
Приближаются. Останавливаются у моей двери.
Я не дышу.
Полоска света под дверью. Тень ног.
Он стоит там. Минуту. Две. Пять.
Потом тень исчезает. Шаги удаляются.
Я выдыхаю.
И не могу понять — облегчение это или разочарование.
Утро начинается с того, что дверь открывается без стука.
Эмир стоит на пороге.
— Вставай.
Я сажусь на кровати.
— Сегодня ты узнаешь правила, — говорит он. — Правило первое: ты не выходишь из этой квартиры. Никогда. Без моего сопровождения.
— Я…
— Правило второе: ты не пользуешься телефоном. Никакой связи с внешним миром.
— У меня нет телефона.
— Правило третье: ты делаешь то, что я говорю. Когда я говорю. Как я говорю.
Я молчу.
— Правило четвёртое: ты не плачешь.
Я поднимаю глаза.
— Что?
— Ты не плачешь, — повторяет он. — Твои слёзы — это попытка манипуляции. Ты пытаешься вызвать у меня жалость. У меня нет к тебе жалости.
— Я не пытаюсь…
— Поэтому каждый раз, когда ты заплачешь, я буду делать тебе больно. Физически. Чтобы ты запомнила: слёзы — это не выход. Слёзы — это наказание.
Я смотрю на него.
— Ты серьёзно?
Вместо ответа он подходит к кровати, берёт меня за волосы и бьёт лицом в подушку.
Не сильно. Не до удушья. Просто демонстрация.
— Я всегда серьёзен, — говорит он, отпуская меня.
Я сижу, тяжело дыша.
— Есть вопросы?
Я молчу.
— Хорошо. Завтрак через десять минут. Не опаздывай.
Он уходит.
Я смотрю на подушку. На отпечаток моего лица.
Пять лет.
Тысяча восемьсот двадцать четыре дня.
Один день почти прошёл.
Глава 3
Я не сплю третью ночь.
В этой комнате нет окон. Только глухая стена и вентиляционная решётка под потолком. Я не знаю, день сейчас или ночь. Время перестало существовать.
Я лежу на кровати, смотрю в белый потолок и вспоминаю.
Это всё, что у меня осталось. Воспоминания.
В детстве наша семья казалась идеальной.
Соседи завидовали. Родственники ставили в пример. Мама — красивая, тихая, всегда улыбается. Папа — строгий, но справедливый, хорошая должность, уважение коллег. Руслан — старший брат, отличник, спортсмен, будущий бизнесмен.
И я — младшая дочь, папина принцесса.
Так говорили все.
Никто не знал, что происходит за закрытыми дверями.
Папа никогда не пил. Это важно. Он не был алкоголиком, который срывается по пьяни. Он был абсолютно трезв, когда бил.
Ремень. Ладонь. Иногда — кулак.
«Это для твоего блага».
«Меня отец воспитывал ремнём — и я человеком вырос».
«Не будешь слушаться — получишь».
Я слушалась. Всегда. Это не помогало.
Первый раз я помню смутно.
Мне было года четыре. Я пролила компот на белую скатерть. Папа позвал меня в комнату и закрыл дверь.
Мама потом мазала мне попку кремом и плакала.
— Папа тебя любит, — шептала она. — Просто он устал на работе.
Я верила.
Я всегда верила.
Мама пыталась нас защищать.
Она вставала между папой и Русланом. Она закрывала меня собой, когда ремень летел в мою сторону. У неё самой были синяки на рёбрах и плечах — она просто научилась их прятать под длинными рукавами.
Она говорила: «Потерпи. Скоро ты вырастешь и всё изменится».
Я терпела.
Руслан не знал.
Странно, да? Мы жили в одной квартире, спали в соседних комнатах, но он не знал. Папа бил меня, когда Руслана не было дома. Тренировки, секции, друзья — он всегда находил повод уйти.
А когда Руслан возвращался, я уже улыбалась.
Я научилась улыбаться.
Мне было пять лет, когда я впервые увидела Эмира.
Мы приехали к ним в гости. У папы и дяди Равиля был общий бизнес, они часто встречались, обсуждали что-то взрослое, пили чай на веранде.
Я сидела на лавочке во дворе и рассматривала одуванчики.
— Ты кто?
Я подняла голову.
Надо мной стоял мальчик. Лет десяти, высокий, худой. Тёмные волосы, тёмные глаза. Он смотрел на меня без улыбки.
— Я Алина, — сказала я.
— Маленькая ещё.
— А ты большой, а одуванчики не умеешь плести.
Он посмотрел на мои руки. Я как раз пыталась соединить два стебля — у меня не получалось, они всё время ломались.
— Давай, — сказал он.
Он сел рядом на корточки. Взял одуванчик. Стебель хрустнул и сломался.
— Чёрт, — буркнул он.
Я засмеялась.
Он посмотрел на меня. В уголках его губ дрогнула улыбка.
— Не смейся.
— А ты не ломай.
Он вздохнул. Взял другой одуванчик. Аккуратно, медленно, начал заплетать стебли.
— Смотри. Надо не давить, а скручивать.
Я смотрела.
В тот день он сплёл мне венок. Кривой, некрасивый, с торчащими во все стороны стеблями. Я носила его до вечера, пока он не завял.
Мы не были друзьями.
Мы просто иногда виделись — на общих праздниках, на шашлыках, когда отцы встречались. Он сидел в стороне с книгой, я копалась в траве или гоняла соседскую кошку.