Каждое утро, просыпаясь, она видела край занавески и приоткрытую форточку. Занавеска была экраном, на который вместе с квадратом раннего солнца проецировался наступающий день. Если день был дождливый, Эмма просыпалась тише и мягче, утро было ленивое и плюшевое. Каждое утро, проснувшись, Эмма улыбалась. И внутри у нее, где-то в районе диафрагмы, будто стартовала вверх, к горлу, крошечная космическая ракета - как на том плакате, который вывешивали когда-то в школе на День космонавтики. Тревога о будущем, ощущение "завтра" как серой пелены, за которой обязательно таятся неприятности, - страх неопределенности, мучивший ее последние годы, ушел, как пепси-кола в песок.
Она прекрасно понимала, кому обязана своим новым мироощущением. Много раз назначала себе дату решительного разговора; выдумывала себе монологи и молча произносила их, путешествуя в метро, и случившиеся рядом пассажиры пугались отчаянного и решительного выражения ее глаз; тем не менее всякий раз назначенная дата проходила, как и все предыдущие даты, и Эмма говорила себе, что от добра добра не ищут - пусть их отношения с Россом напоминают затянувшуюся игру в прятки, но, возможно, это и есть то самое счастье, за которым всю жизнь принято гоняться, об утрате которого следует сожалеть, о непостоянстве которого так сладко сетовать? Вагон метро покачивался, за окном неслись черные и коричневые полосы, а Эмма беззвучно бормотала, глядя В глаза собственному отражению в стекле: "Росс! Мне впервые в жизни хочется ребенка. Своего, а не чужого, в зале. Я не слишком прямолинейна, а, Росс?"
За ее плечом имелся старичок. Он щурился и хмурился, будто пытаясь прочесть слова с ее движущихся губ, и брови его ползли все выше, выше, на лысину... Да, Эмма тренировалась, как олимпиец - но смущалась всегда, когда Россовы глаза встречались с ее взглядом. Она никогда в жизни не видела сфинксов - но ей казалось, что сфинксы смотрят именно так.
Его дом был под стать хозяину. Большая старая квартира с высокими потолками, с зеркалами, давно не знавшими тряпки, и поверх слоя пыли орнаменты, похожие на графики, или графики, похожие на орнаменты, карандашные формулы на обоях, вечно загруженный расчетами, углубленный в себя компьютер, школьная доска с поленницей цветных мелков, желтые развороты старых книг, дохлая бабочка на буфете - очень яркая, без признаков насильственной смерти.
- Росс...
- Да?
- Мне очень хорошо. У меня странное настроение с тех пор, как мы вернулись... оттуда. Ты не знаешь, почему?
Росс улыбнулся. Накрыл своей ладонью ее руку на столе. Ее ударило, будто током. От этого прикосновения дружеского - скакнула молния от ладони к ключицам, вверх ~- в щеки и вниз - в живот. Она едва удержалась, чтобы не вздрогнуть.
- И это замечательно, - негромко сказал Росс. - Скоро твоя жизнь снова изменится... и снова к лучшему.
- А твоя жизнь? - спросила она, слушая, как затухают внутри горячие колебания, вызванные его прикосновением. - Твоя жизнь изменится?
Внутри его глаз будто сместился на секунду фокус. И снова вернулся на прежнее место.
- Моя - да... В какой-то степени. Знаешь, в мoeй книге наметился любопытный поворот. Я сказал бы - сюжетный поворот. Если тут есть смысл говорить о сюжете.
Эмме стало стыдно. Она никогда не говорит о важном для него - о книге. Может быть, потому, что не понимает в этой его математике, ну ни-че-гошеньки... Как шестиклассник Саша... И еще ей стало обидно. Так обидно, что опустились плечи. Так обидно, что захотелось уйти.
- Мне пора? - она поднялась из-за стола. - Поздно...
- Погоди, - сказал Росс.
И она сразу же села. Он улыбнулся - не ей, а какой-то своей мысли. Какому-то событию в своем внутреннем, недоступном Эмме мире. Она почувствовала себя одинокой.
- Погоди... - он улыбнулся еще раз, но теперь уже точно ей, прицельно, в глаза.
И стало тихо. Она смотрела на него со страхом и надеждой. Двадцать минут прошло в молчании. Эмма смотрела на человека, сидящего напротив, в его глазах отражался огонь давно погасшей печки, и Эмме казалось, что она смотрит кино.
- Кто ты? - сказала Эмма, когда молчание стало угнетать ее. - Кто ты?
- Да так... Репетитор.
Эмма поняла, что ответа не дождется. Росс мягко удерживал расстояние между собой и собеседницей, как если бы она преследовала в пустыне прекрасного зверя - единорога или барса - и он вел бы ее, указывая путь, но в ответ на попытку приблизиться уходил бы дальше, растворялся в сумерках, давая тем самым понять, что барсы - не кошки, не следует касаться их руками...
- Скажи, - проговорила она через силу, - когда мы говорили с тобой... Тогда... когда еще был... был Саша - ты сказал, что не все лестницы ведут вверх... И еще что-тo насчет одноглазой собаки Баскервилей.
- Да.
- Ты знал, что это я, а никакой не Саша.
- Разумеется.
- Но ты знал, что меня отстранят от роли. Знал?
Под окном чирикал ошалевший от весны воробей.
- Да.
Она перевела дыхание.
- Видишь, я же не спрашиваю, откуда ты знал... Но почему ты не предупредил меня?
- Что тебя отстранят? Как я мог тебя предупредить?
- Открытым текстом, черт возьми!
- Если выбросить всю эту историю - всю - из твоей жизни, ты стала бы богаче?
Эмма перевела дыхание.
- Послушай... Когда мы с тобой встретились в первый раз... На Иришкиных смотринах... Ты знал, что я позвоню тебе, как Саша?
Росс улыбнулся. Эмма поняла, что напоминают сейчас его глаза - ночное августовское море с искорками в глубине. Море, которое светится. В толще его проплывают огни, похожие на огни самолетов в темном небе.
- Росс?! Ты знаешь, что будет с нами через месяц? Через год? Ты действительно знаешь? Ты смотришь в будущее? Это возможно, это правда?
Он рассмеялся:
- Ты похожа сейчас на одну из моих учениц. Она вот так же раскрывает глаза, когда ей удается решить задачу: "Это правда?!"
Эмма замолчала. Барс, которого она полагала уже своей кошкой, уходил далеко в пустыню. Конечно, oн еще вернется, вернется - но близко не подпустит...
- Кто ты? - повторила она беспомощно.
Он поднялся из-за стола - она сразу же поднялась тоже. Он положил руки ей на плечи, привлек к себе: