Спектакль заканчивался. Вместо того чтобы отправить Сережку с колонию для несовершеннолетних, его наградили медалью за помощь милиции. Эмма стояла на авансцене (освещение плохое, полно темных дыр, как в сыре, и луч прожектора приходилось буквально ловить лицом), прижимая к груди только что подаренный Майором кожаный мяч, за спиной у нее выстроились прочие участники спектакля. Майор (заслуженный артист Раковский) мягким мужественным голосом выводил спектакль к финалу:
- ...Ты в первый раз встретил несправедливость - и ты победил ее, но будет время, и ты снова столкнешься с ней, и поймешь, что до конца ее одолеть невозможно, но пусть это не пугает тебя. Помни - не надо бояться темноты, не надо бояться своего страха...
Эмма знала монолог Майора наизусть. Дальше шли слова: "Но бойся собственной трусости, она..."
- Но тру... - сказал Раковский и замолчал.
На мгновение сделалось тихо. Но трусся бой... - снова начал Майор и замолчал снова.
Эмма-Сережка ткнулась лицом в подаренный мяч, будто готовясь зарыдать.
- Бойственной собости, - неуверенно закончил Майор.
- Она...
Друзья и враги за ее спиной крепко обнялись, пытаясь спрятать лица.
К счастью, дети ничего не заметили. Или почти ничего.
Аплодировали долго. В глазах у некоторых девочек Эмма успела разглядеть несомненный влажный блеск. Заслуженный артист Раковский матерился в мужской гримерке так, что слышно было даже в дальнем конце коридора.
Эмма сняла мальчуковую школьную форму. Натянула плотные зимние джинсы, ботинки, свитер. Стерла салфеткой грим. Хлебнула чая из термоса.
- Дай мне тоже, - попросила Светочка, ловко набрасывая на "плечики" серый капитанский мундир.
- А у меня рогалики есть.
Ирина Антоновна, игравшая Сережину бабушку, развернула кулек с бутербродами.. Перекусили; из соседней гримерки доносился возмущенный голос Раковского и дружный смех "хулиганов" Саши и Вити. Помреж (костюмерши на выезде не было) отнесла костюмы в автобус. Смеркалось. За окнами зажглись фонари.
- Прогуляться бы, - сказала Эмма.
- Холодно, - Светочка пожала плечами.
- Пойди прогуляйся, пока они грузятся, - посоветовала Ирина Антоновна.
И Эмма вышла во двор. Оба монтировщика, осветитель, водитель и радист стояли кружком, курили - красные огоньки светились в полутьме - и болтали о футболе.
- Когда едем? - спросила Эмма.
- Вот докурим - и поедем, - степенно отвечал водитель.
Эмма отошла подальше. Курить в лесу для нее было то же самое, что приходить в оперный театр со включенным плейером. Снег чуть поскрипывал под подошвами. Снег был оранжевый и синий - по цвету фонарей. От каждого ствола падала оранжевая и синяя тень, а чуть подальше, за забором, лес стоял темный, привлекательный и зловещий, и Эмма подумала, что, будь она по воле злой судьбы ребенком в этом санатории, единственным удовольствием для нее было бы стоять вечером у забора и смотреть на лес, бояться его - и воображать себя там, в темноте...
Ее тронули за рукав. Она обернулась.
- Сережка?
Рядом с ней стоял мальчик лет восьми. В серой курточке со светоотражателями (на рукавах и груди его вспыхивали и гасли, преломляя свет фонарей, молнии, квадраты и латинские буквы). В спортивной шапке, надвинутой до бровей.
- Сережка? - снова спросил мальчик, на этот раз увереннее и радостней. - А меня Данилой зовут...
- Привет, Данил, - сказала Эмма, потому что надо было что-то сказать.
Мальчик переступил с ноги на ногу:
- А я уже в третьем классе.
- Молодец, - сказал Эмма.
Мальчик смущенно улыбнулся:
- Как ты их... Здорово.
- Тебе понравилось? - спросила Эмма.
- Да, - сказал Данил. - Мне очень... У нас тоже есть такие дураки, как те. И ничего им не сделаешь...
- Сделаешь, - неуверенно сказала Эмма. - Если с друзьями...
- Только у нас в классе никто ни с кем не дружит, - сказал Данил.
- Это бывает в санаториях, - возразила Эмма. - Не успели еще познакомиться...
Данил махнул рукой:
- У нас в том, старом классе тоже никто ни с кем не дружит... Только девчонки. И еще подножки подставляют, говорят всякое... Слушай, а ты правда в футбол хорошо играешь? А в хоккей? У нас тут есть каток... И я тебе могу дать свою клюшку. У меня хорошая клюшка. И еще настоящая шайба. Хочешь, покажу?
Эмма почувствовала, что надо удирать, пока не поздно. Парень смотрел на нее, как раньше - за несколько лет до Эмминого рождения - люди смотрели на космонавта Гагарина.
- А еще у меня есть трансформеры. Хочешь, дам? Хоть навсегда? Подарю?
- Мне?!
- Ну да... И еще у меня дома есть компьютер. Ты можешь прийти ко мне домой и поиграть во что хочешь, хоть до ночи.
- Да? Спасибо...
- И у меня есть настольный футбол. И железная дорога. Немецкая.
- Очень хорошо...
- А у моего соседа по парте в той, старой школе, у него тоже есть клюшка, и щитки, и коньки с ботинками, и маска для вратаря... И еще у него есть старший брат. И у него своя кодла. И как они однажды набили этого Зербицкого! Слушай, а ты...
За Эмминой спиной коротко просигналил автобус.
- Мне пора, - сказала Эмма с облегчением. - Ну, пока.
- Ты еще приедешь? - тихо спросил Данил.
- Я... - Эмма открыла рот. - Мне надо идти.
- А можно я скажу пацанам, что ты еще приедешь в хоккей погулять? А...
- Знаешь что, - сказала Эмма быстро: - Приходи с родителями в детский театр. Там и увидимся.
Видимо, Данил ждал чего-то другого. Глаза его, прежде глядевшие на Эмму страстно и требовательно, теперь заморгали беспомощно и жалко:
- А можно... я скажу пацанам, что если они меня еще тронут, то ты их набьешь?
Автобус просигналил снова. Эмма сделала шаг назад;, свет упал на ее лицо. Данил шагнул за ней, всматриваясь.
- Пока, - быстро сказала Эмма. - До встречи.
Взгляд Данила вдруг изменился. Распахнулись ресницы, сам собой разинулся рот. Секунда - и пацан нахмурился, плотно сжал губы, будто не веря своим глазам.
- Я... пошел, - зачем-то сказала Эмма.
- Так ты, что ли... тетя? - едва слышно спросил Данил.