Так или иначе, начало всякого визита неизменно знаменовалось проявлением самых подобающих случаю родственных чувств, а поскольку нынче мистер и миссис Джон Найтли приехали ненадолго, то можно было надеяться, что до самого их отъезда сердечность встречи не будет ничем омрачена. Вскоре после того как гости и хозяева, покончив с хлопотами, расселись в гостиной, мистер Вудхаус покачал головой и, вздохнув, указал старшей дочери на печальную перемену, произошедшую в Хартфилде за время ее отсутствия.
— Ах, моя милочка! — молвил он. — Бедная мисс Тейлор! Какое несчастье!
— О да, сэр! — вскричала Изабелла, всегда готовая сочувствовать отцу. — Как вам, верно, ее недостает! И милой Эмме тоже! Какая тяжкая потеря для вас обоих! Я так о вас горевала! Все думала, как же вы станете без нее обходиться? Да, это печальная перемена, но я надеюсь, что мисс Тейлор хорошо живется, сэр.
— Очень хорошо, милочка, я тоже на это надеюсь. Правда, знать я могу лишь одно: то место как будто не вредит ее здоровью.
Тут мистер Джон Найтли тихо спросил у Эммы, в самом ли деле воздух Рэндалса может внушать опасения.
— Ах нет, ни малейших! Напротив, никогда прежде я не видала миссис Уэстон такой цветущей! Папенькой руководят лишь собственные его сожаления.
— Если сожаления его столь велики, это делает честь им обоим, — последовал учтивый ответ.
— Не слишком ли редко вы теперь видитесь, сэр? — спросила Изабелла жалостливым тоном, как нельзя более подходящим для ее отца.
Мистер Вудхаус, поразмыслив, ответил:
— Реже, милочка, чем мне бы хотелось.
— Но, papa! С тех пор как они поженились, мы видели их почти ежедневно! Утром или вечером всякого дня за исключением только лишь одного мы беседовали с мистером или миссис Уэстон, а чаще с ними обоими, либо в Рэндалсе, либо здесь, у нас. Обыкновенно у нас, как ты, Изабелла, понимаешь. Они к нам очень, очень добры и аккуратно нас посещают. Мистер Уэстон — милейший человек, под стать его супруге. Papa, ежели вы и дальше будете говорить так печально, Изабелла, чего доброго, подумает, будто мы и впрямь терпим лишения. Друзьям нашей мисс Тейлор не может ее не хватать: с этим в самом деле не поспоришь, — но все мы должны отдать мистеру и миссис Уэстон справедливость: они делают все, чего только можно пожелать, чтобы мы не ощущали тягот разлуки.
— Так я и понял из ваших писем, — молвил мистер Джон Найтли, — и это похвально. Неоспоримо желание бывшей вашей гувернантки не оставить вас вниманием, а то, что муж ее имеет довольно свободного времени и расположен проводить его в кругу друзей, весьма упрощает дело. Не зря я говорил тебе, душа моя: перемены, произошедшие в Хартфилде, едва ли могут быть так серьезны, как ты опасаешься. А теперь Эмма подтвердила мои слова, и ты, я надеюсь, довольна.
— О, конечно, — сказал мистер Вудхаус, — конечно, я этого не отрицаю: миссис Уэстон, бедняжка миссис Уэстон в самом деле очень часто к нам приезжает, но потом… потом ей всякий раз приходится снова уезжать.
— Ну разумеется, papa, иначе мистеру Уэстону пришлось бы тяжко. Вы совсем о нем позабыли.
— Я тоже полагаю, — произнес Джон Найтли любезным тоном, — что мистер Уэстон может иметь кое-какие притязания. Давайте-ка мы с вами, Эмма, встанем на сторону бедного супруга. Я муж, как и он, а вы никому не приходитесь женою. Кому, если не нам, его защищать? Что до Изабеллы, то она уж достаточно давно ведет жизнь замужней дамы, чтобы понять, до чего это удобно — по мере возможности отодвигать мистеров Уэстонов в сторонку.
— Я, мой друг? — вскричала миссис Уэстон, только отчасти уразумевшая смысл последних слов. — Ты обо мне говоришь? Но разве есть, разве может быть такой человек, который привержен к супружеству более меня? Да если б не печальная необходимость покинуть Хартфилд, я бы не думала о мисс Тейлор иначе, нежели как о счастливейшей женщине на свете. Ну а мистер Уэстон, многоуважаемый мистер Уэстон… я далека от того, чтобы пренебрегать его правами. Он, я уверена, достоин всего наилучшего. В этом мире не много найдется столь добронравных людей. Пожалуй, я не знаю ему равных, ежели не считать тебя и твоего братца. Век буду помнить, как в последний день прошлой Пасхи, в ветреную погоду, мистер Уэстон помог нашему Генри запустить воздушный змей. А какую услугу оказал он нам в сентябре, полтора года назад, когда среди ночи взялся написать мне записку, в которой уверил, что в Кобеме нет скарлатины! Более отзывчивого сердца в целом свете не сыщешь! И если кто заслуживает такого прекрасного мужа, то это, конечно, мисс Тейлор!
— А где сын его? — спросил Джон Найтли. — Приезжал ли по случаю такого события?
— Покамест нет, — отвечала Эмма. — После свадьбы его очень ждали, но так и не дождались. В последнее время о нем как будто ничего не слышно.
— А как же письмо, душенька? — промолвил мистер Вудхаус. — Он прислал бедняжке миссис Уэстон поздравление — очень почтительное и любезное. Она показала его мне, и я не мог не похвалить молодого человека. Правда, как знать, сам ли он придумал написать к ней? Он ведь еще юн, и дядя, быть может…
— Мой дорогой papa, ему двадцать три года. Вы забываете, как быстро летит время.
— Двадцать три? Неужто в самом деле? Никогда бы не подумал… Ему ведь было не более двух лет от роду, когда скончалась бедная его матушка. Время и впрямь летит, а память моя очень дурна… Ну а письмецо вышло славное. Уж как радовались мистер и миссис Уэстон! Помню, писано оно было в Уэймуте двадцать восьмого числа сентября и начиналось так: «Многоуважаемая сударыня!» Дальше я позабыл. Но отлично запомнил подпись: «Уэстон-Черчилл».
— Ах как это приятно и учтиво! — воскликнула добродушная миссис Джон Найтли. — Я нисколько не сомневаюсь: он очень милый молодой человек, — но до чего же печально, что он не живет в доме своего отца! Это так ужасно, когда дитя забирают от родителей, из-под отчего крова! Никогда я не понимала, как мистер Уэстон мог с ним разлучиться. Отдать собственное чадо! Трудно не думать дурно о тех, кто может кому-либо предложить такое.
— О Черчиллах, полагаю, никто и не думает лестно, — холодно заметил Джон Найтли. — Однако не воображай, будто мистер Уэстон ощущал то же, что почувствовала бы ты, если бы тебе пришлось расстаться с Генри или Джоном. Мистера Уэстона скорее отличает легкость и веселость нрава, нежели глубина переживаний. Он принимает вещи такими, каковы они есть, стараясь наслаждаться выгодными сторонами всякого положения. Полагаю, что счастье его более зависит от так называемого дружеского общества, то бишь от возможности кушать, пить и играть в вист с соседями по пять раз на неделе, нежели от крепости семейных уз или прочих прелестей домашней жизни.
Такие рассуждения о мистере Уэстоне пришлись Эмме не по вкусу, и она хотела было возразить, однако, сдержавшись, промолчала. Ей хотелось сколь возможно дольше сохранять мир в родственном кружке. Тем более что склонность Джона Найтли свысока смотреть на тех, кто любит общество, проистекала из сильной его привязанности к дому и незыблемому домашнему укладу. Этой своей чертой, заслуживающей похвалы и почитания, зять Эммы снискал себе право на снисхождение.
Глава 12
К обеду ждали мистера Найтли, что вызывало некоторое неодобрение мистера Вудхауса, не желавшего ни с кем делить свою дочь в первый день по приезде. Эмма, однако, все-таки сочла должным пригласить свойственника. Принимая во внимания его братские права, она также находила особое удовольствие в том, чтобы позвать его отобедать после их размолвки, ибо надеялась, что они снова станут друзьями. Давно пришло время прекратить ссору. Но как? Эмма, разумеется, была права, а мистер Найтли своей вины не признавал. Об уступке с той или другой стороны не могло быть и речи. Оставалось только притвориться, будто несогласие совершенно позабыто.
В надежде ускорить примирение Эмма вышла навстречу мистеру Найтли с младшим ребенком — прехорошенькой девочкой месяцев восьми от роду на руках, — которого привезли в Хартфилд впервые. Малышку очень радовало, что тетя, приплясывая, носит ее по комнатам. Присутствие крошки действительно помогло: сперва мистер Найтли был хмурым и задавал лишь краткие вопросы, но постепенно сделался более разговорчив и с подлинно дружеской бесцеремонностью взял ребенка из рук Эммы. Увидев, что мир восстановлен, она испытала огромное удовлетворение, к которому затем примешалась некоторая доля озорства. Глядя, как мистер Найтли любуется малюткой, она не могла не сказать: