Но каким непохожим оказался этот вечер на все, что я могла себе представить! Сумерки быстро сгущались, я сидела, печалясь и тревожась, как вдруг Джейн объявила о приходе гостя, которого я ждала меньше всего. Кажется, я и сейчас слышу, как она взволнованно произносит: «Мистер Гай Чалфонт».
Мой пасынок сделал два-три шага и остановился в нерешительности, не зная, как его встретят. Джейн явно нехотя закрыла за собой дверь. Запинаясь, он тихо произнес:
— Я пришел просить у вас прощения, миссис Чалфонт. Захотите ли вы… сможете ли вы простить меня?
Я поднялась и протянула ему руку. Я не могла потом вспомнить, что именно сказала, но этого оказалось достаточно. Когда я пришла в себя, мы сидели рядом у камина, и Гай задал вопрос, преследовавший меня постоянно: известно ли что-нибудь о Мартине? Но слышать его из уст Гая не было мучительным.
Я рассказала ему о письме мистера Эллина, в котором он сообщал о своем открытии — о происхождении Тины, но не говорил ни слова о том, каким образом это открытие было сделано. Где он находится, мне неизвестно. Его скрытность может быть вызвана какими-то причинами, мне тоже неизвестными. Полицейское расследование продолжается, но пока не приносит результатов.
Мы принялись говорить о Мартине, которую Гай помнил робкой маленькой девочкой, шагавшей с серьезным видом по дорожкам в сопровождении гувернантки, либо вместе со своей мамой приходившей в гости в Холл, причем ему иногда вменялось в обязанность занимать ее, пока взрослые беседовали. Он помнил, как когда-то давно взял ее на руки и поднял повыше посмотреть на гнездо малиновки, а она возмутилась, что он не знает, какой из широко разинутых клювиков принадлежит Дикси, а какой Флапси или Пекси. А как-то в конце лета перед его отъездом в Южную Америку миссис Дирсли, у которой кончились запасы джема, попросила разрешения набрать в Холле ежевики. Гай помнил, как шел по лужайкам Холла, чтобы помочь гувернантке и ее воспитаннице наполнить объемистые корзинки. Тогда он в последний раз видел Тину.
В свою очередь, я рассказала ему, как Тина появилась у меня, несчастная и отчаявшаяся, и как с невероятной быстротой превратилась в милую, добрую девочку, которая любит книги, цветы и все красивое, но твердо, непоколебимо хранит молчание о своем прошлом.
— Мистер Эллин сообщил вам о денежных неприятностях мистера Дирсли?
— Очень мало. Он лишь неопределенно намекнул на «некоторые финансовые затруднения».
— Это мягко сказано. Перед нашим отъездом и Лоуренс, и я слышали от дедушки, что мистер Дирсли весь в долгах и что вряд ли денег, вырученных от распродажи его имущества, хватит, чтобы расплатиться с кредиторами. К тому же он уезжал из Англии, опасаясь ареста за подлог завещания. Он должен был как следует внушить Мартине мысль о том, что ей необходимо держать в тайне свое настоящее имя.
— Но не мог же он рассказать девочке, почему покидает Англию!
— Думаю, речь могла идти о «врагах», задумавших причинить ему зло.
Я рассказала Гаю, как долго Тина ждала письма, которое не могло прийти. Он задумчиво заметил:
— Я полагаю, Тина служила помехой отцу, когда ему пришлось спасаться от кредиторов и от выдвинутых против него обвинений. Вероятно, он собирался послать за ней, как только окажется в безопасности за океаном.
— Этого мы никогда не узнаем.
— Разве что от самой Мартины, когда мистер Эллин привезет ее обратно.
— Вы думаете, ему это удастся?
— Непременно. Я не сомневаюсь в этом. Если бы я мог хоть чем-то помочь… Но мистер Эллин не хотел ничьей помощи.
Мне было интересно, упомянет ли Гай каким-либо образом отказ, которым Эмма ответила на мою просьбу, ведь я тогда еще не знала, что бедный мальчик, получив в ответ на свои извинения жесткую отповедь мистера Эллина, оставил дальнейшие попытки оправдать поведение сестры. Гай молчал, и я решила переменить тему разговора, начав расспрашивать о его дедушке и бабушке, об Августине, Эмме и Лоуренсе. Стоило мне упомянуть последнее имя, как Гай вскочил на ноги.