До двери было рукой подать. Когда я нащупала ручку и потянула дверь на себя, я даже расплакалась от счастья, решив, что победу одержала всё-таки я. Свобода. Я впервые почувствовала, что это такое. Сладкое и воздушное. Как свежий воздух в посёлке, где когда-то жила.
-Лена! – Только потом, сквозь слёзы счастья увидела, что мы окружены отрядом ОМОНа и ментами. Недалеко от них стоял Теодор. Он в ужасе смотрел на меня и на то, чтобы было позади.
-Нет. Ты только моя! – Словно раненный, Ковалёв закричал. Я обернулась к нему, делая роковую ошибку.
В опасных и сумасшедших руках Жени оказался пистолет. Я знала его. Видела в ящике стола, в его кабинете на втором этаже. Хоть оружие и ходило ходуном в его руках, но Ковалёв успел нажать на курок.
А счастье было так близко….
Оно было таким большим и безграничным, что я не сразу почувствовала, как пуля прошла сквозь моё тело. Рот тут же наполнился кровавой слюной и последнее, что я увидела, было то, как Женя расплакался, видя, как я оседаю на пол, убитая им.
На краю сознания я ещё что-то слышала. Например, как Ковалёва застрелили. На поражение. Как человек совершенно неуравновешенный, да ещё с оружием в руках, которое он успел использовать, Ковалёва посчитали опасным и просто убрали.
Жалела ли я его? Возможно. Последний взгляд на него и те страдания в его глазах я никогда не забуду. Наверное, я долго буду винить себя в его смерти, но пока не очнусь, не могу знать наверняка. В конце концов, шизофренией я его не заражала. Это вообще наследственная болезнь.
Мне повезло чуть больше. В отличие от Ковалёва, я очнулась.
Проснулась я утром. За окном лежал красивый, белый снег, а в палату проникали солнечные лучи. Да, красивая зима в Санкт-Петербурге, ничего не скажешь. Я не задавалась никакими вопросами в своей голове. Впервые за долгое время она была чиста, а я спокойна.
Я всё помнила, но ворошить не собиралась. Жива и на том спасибо. Даже когда в палату кто-то вошёл, я никак не отреагировала. Просто смотрела на декабрьское утро. Сейчас же ещё декабрь?
Ну, судя по календарю на противоположной стене, да. 24 декабря. Скоро Новый год, а для меня и новая жизнь.
-О, очнулась, красавица! – Я думала, это медсестра, но я ошиблась, когда услышала мужской голос. Рядом с капельницей стоял рослый паренёк. Медбрат. Ну, надо же. – Как себя чувствуете?
-Живой. – Произнесла я тихо-тихо.
-Это хорошо. Кушать будем? Вы долгое время пробыли без сознания.
Я ощущала под больничной сорочкой крепко перевязанная грудная клетка и тяжёлый гипс на ноге.
-А как я вообще? Ну, что со мной? – Намекая на то, что я в такой «потрясающей» форме.
-Вы ничего не помните? – Из моей вены вынули иглу и перебинтовали локтевой сгиб.
-Помню, просто интересно знать, как обстоят дела с моим здоровьем. – Разве это не логично.
-Я позову вашего лечащего врача. – И с улыбкой покинул палату. Одиночную, прошу отметить. Явно англичанин постарался.
-Доченька, ты очнулась. Какое счастье! – Неожиданно в палату влетели родители. Ко мне стремглав подлетела мама, некрепко обнимая и целуя. – Маленькая моя девочка! – Плакала мама, прижимая меня к себе.
-Всё хорошо. Не волнуйся, мамочка. – Я старалась держаться и не расплакаться в ответ. – Как вы здесь оказались? – Ко мне подошёл папа. На нём лица не было.
-Нам позвонил твой знакомый, не русский тот. Сказал, что ты в больнице. Оплатил перелёт, и мы прилетели сразу же. Знал бы я, что этот Ковалёв сумасшедший психопат, никогда бы не разрешил тебя выходить за него!
-Пап! – Протянула я, обнимая его. – Это случилось уже после развода.
-Он тебя чуть не убил! Если бы сам сейчас не гнил в земле, я бы его голыми руками придушил. – Папа был невероятно зол. Вообще-то, он у меня пацифист и к людям относится хорошо.
-Пап, он уже получил по заслугам. Но в своей болезни он не виноват. Таким его родители сделали.
-Ты знала, что у него маниакальный психоз? Этот диагноз ему поставили ещё в школьные годы. – Мама присела на краешек кровати, задирая простыню.