Мысли переключились с возвышенного на будничное — типично для него. Но едва он успел мысленно вздохнуть, как щелчок пальцев. Не его. Не Ви́лмота. Чей-то невидимый.
И вдруг — осколки взметнулись в воздух, замерли на мгновение, переливаясь в свете факелов, а затем распались на миллионы серебряных пылинок, исчезая словно утренний туман над рекой.
“Ну что ж... Хоть одна проблема решилась сама собой”, — кривая усмешка скользнула по его лицу, оставшись незамеченной в торжественной тишине.
Магия Великих работала исправно — убирала последствия, но не могла стереть главного. Ощущения, что он всего лишь марионетка в этом древнем спектакле.
Легкое прикосновение к плечу заставило Тейна вздрогнуть. Подняв голову, он встретил пронзительный взгляд Великой Роми́ны — ее серебристые волосы казались почти прозрачными в тусклом свете зала, а голубые глаза изучали его с неподдельным интересом.
Казалось, она буквально прочитала его мысли о разбитых кубках — уголки ее губ дрогнули в едва уловимой усмешке.
— Ну что, Хранитель, — ее голос звучал тихо. — готов к своему первому испытанию?
Прежде чем он успел ответить, Роми́на повернулась к остальным Великим, бросив на них насмешливый взгляд.
И тут же, словно по мановению волшебной палочки, раздался радостный возглас Эли́швы.
— А теперь — на пир!
Толпа медленно растекалась из зала, словно отлив, унося с собой шепот восхищения и звон бокалов. Вскоре ритуальный зал опустел, оставив Тейна в одиночестве — если не считать Ви́лмота, который стоял поодаль, словно ожидая этого момента.
Теплые руки вновь легли на плечи юноши, крепко сжав их. И откуда у всех взялась эта привычка? Чем их так притягивали его плечи?
— Тейн. Десятилетия подготовки. А в твоих глазах до сих пор живут сомнения.
Юноша вздрогнул, почувствовав, как предательская дрожь пробежала по спине.
— Дядя. — голос сорвался, став вдруг слишком хрупким, слишком юным для нового Хранителя. — Я просто… — пауза, глубже вдох. — Все еще под впечатлением. Не беспокойся. — он искривил губы в неестественной улыбке, чрезмерно натянутой.
Ви́лмот не поверил. Но оценил эту попытку. Попытку быть сильным, как и подобает Ла́йбрику. Легкое похлопывание по плечу — молчаливое “горжусь тобой” — и он развернулся, направившись к выходу.
Тейн не позвал его. Только смотрел вслед. Голубые глаза — широкие, полные немого вопроса, мольбы, детской надежды, что может быть... Может быть, он все же обернется?
Но дверь закрылась. И тишина стала еще громче.
Слова. Их было так много. Вопросы. Страхи. Мольбы. Но все это застряло где-то под ребрами, колючим комом, что ни проглотить, ни выплюнуть.
Он — Хранитель. Символ. Оплот. Живой щит. Не человек — функция. Не Тейн — Ла́йбрик.
И дядя... Дядя больше не придет укрыть его своим плащом, когда отец-буря обрушится с упреками.
Тишина. Наконец-то тишина.
Тейн опустился на пол, спина прислонилась к холодному камню алтаря. Первый за сегодня, настоящий выдох вырвался судорожно, шумно, неприлично откровенно. Ладонь грубо прижалась к глазам, словно могла задавить предательскую влагу. Губы сжались в тонкую белую нить.
Тик-так.
Где-то в углу комнаты капала вода. Мерный, почти механический звук.
Тик-так.
Как песок в тех самых часах, что отсчитывали последние минуты его свободы.
Тейн сидел, сгорбившись, прижав колени к груди, словно пытаясь вернуть себе то состояние, когда он был еще достаточно мал, чтобы прятаться в складках дядиного плаща. Никто не спасет его от этой участи. Никто не возьмет его за руку и не выведет из этого зала.
Потому что он — Ла́йбрик. А Ла́йбрики не бегут.
Слезы — горячие, ядовитые, недетские — текли по лицу, оставляя на щеках ожоги. Он вытирал их. Стирал. Размазывал. Но они возвращались.
Как возвращались страхи. Как возвращались сомнения. Как неотвратимо приближался момент, когда он перестанет быть просто Тейном и станет Хранителем.