Не в силах сдержать дрожь, она прижала его к себе, шепча в пустоту больше для своего успокоения:
— Держись… Все будет хорошо… — Но голос снова предательски сломался, вырываясь уже воплем: — Ру́вик, насколько все плохо? Скажи хоть что-нибудь!
Белый комок света метнулся в воздухе, описывая тревожные беспорядочные петли, как растерянный светлячок в бутылке. Его сияние пульсировало неровно, выдавая внутреннее смятение.
— Хотелось бы и мне знать ответ на этот вопрос. — В его голосе не было обычной ехидны, лишь редкая, почти человеческая растерянность. Фамильяр мелькнул перед лицом Тейна, будто сканируя его состояние. — Его энергия нестабильна: резкий всплеск, затем спад. Он не рассчитал сил.
Леона не стала ждать большего объяснения. Собрав все свои силы, она обхватила Тейна под плечи и попыталась приподнять. Он был невысоким, но обмякшая тяжесть его тела оказалась невероятной ношей. Каждый мускул в спине и ногах протестовал, когда она, спотыкаясь и задыхаясь, потащила юношу к открытой двери машины. Это была изматывающая, неблагодарная задача — втиснуть его, расслабленного и негнущегося, на заднее сиденье, стараясь не ударить головой о косяк.
Ру́вик оказался бесполезен, когда требовалась физическая сила. Он мог объяснить теорию любого магического закона, но не мог добавить мощи ее мышцам. Его знания, обширные и глубокие, в этот миг оказались пустыми, ведь ответа на единственный важный вопрос — выживет ли Тейн — в них не было.
Наконец, с последним рывком, она завалила Тейна на задние сидения. Его голова беспомощно откинулась, по подбородку все еще стекала алая дорожка. Леона вдохнула прерывисто, вытирая окровавленные ладони о джинсы. Она посмотрела на Ру́вика, который застыл в воздухе над грудью хозяина; его свет стал приглушенным.
— Что теперь? — спросила она хриплым от усталости голосом. — Что мне делать?
— Ехать, быстро. И надеяться, что его организм справится с перегрузкой. Я постараюсь стабилизировать потоки энергии изнутри, но я все же не лекарь. Я лишь… часть Тейна.
Леона кивнула, не ожидая утешительных ответов. Она захлопнула дверь, вскочила на водительское место и рванула вперед по дороге, даже не пристегнувшись. В зеркале заднего вида бледное лицо юноши казалось чужим и хрупким.
Каждый гул двигателя, каждый шорох одежды отдавался в ней с неестественной громкостью. В голове у Леоны крутился рой вопросов, но, даже взглянув на Ру́вика, обычно непробиваемого, а теперь погруженного в молчаливую напряженную озабоченность, она не решалась нарушить этот призрачный покой. Слова казались ей сейчас чем-то пугающе невесомым и бесполезным. Она стискивала пальцы на руле, стараясь унять дрожь в руках, и делала вид, что это просто холод; притворялась спокойной, будто от этого что-то зависело.
Усталость, копившаяся весь день, бесследно испарилась под накатом адреналина. Ее сменила странная холодная ясность. Сколько миль они проехали? Леона давно сбилась со счета. Время спуталось, потеряв четкие границы и превратившись в одно сплошное «до» — до деревни, до ответов, до конца этого пути.
От полного погружения в пучину собственных мыслей ее удерживали лишь гипнотический стук дождя по крыше и мерное, тоскливое скрипение дворников, вычерчивающих на стекле полукруги, тут же смываемые новыми потоками. За окном мир растворился. Небо и земля слились в хаотичное полотно, написанное разбавленной водой тушью, — бесформенные мазки серого, черного, грязно-желтого от редких огней. Деревня казалась миражом, призрачной целью в этом водном хаосе.
Леона ловила себя на мысли, что уже представляет тепло печи, сухую одежду, сосредоточенное лицо Герве́рута — мудрого, знающего, того самого. Она цеплялась за эту картинку, как за спасательный круг, мечтая стереть весь этот день из памяти, как кошмар, от которого просыпаешься в холодном поту. Но мир, казалось, сопротивлялся. Каждый поворот дороги был слишком долгим, каждый встречный грузовик, обдававший их грязной волной, — злорадной помехой. Время, и без того утекающее сквозь пальцы, растягивалось предательски, упруго, как смола. Но даже при самом лучшем раскладе, даже если она не сомкнет глаз и дорога будет чиста и безопасна — они никак не преодолеют такое расстояние за день. Даже за два. Путь слишком велик.
Сумерки сгущались стремительно, наползая с полей и перелесков, а ливень лишь усугублял ранние потемки. Свет редких фонарей и расплывчатые пятна фар встречных машин не столько освещали путь, сколько подчеркивали непроглядность ночи. Это были мимолетные, ускользающие видения, едва проступающие сквозь сплошную завесу дождя. Казалось, мир за окном то ли рождается на глазах, то ли безвозвратно размывается.