Тейн нахмурился, пальцы непроизвольно сжали древко крепче.
— Тогда почему наставники скрывают это?
Шарик замер, словно колеблясь, а потом тихо ответил:
— Есть вещи, о которых не стоит знать заранее. Ты же не стал бы давать меч ребенку, не научив его держать оружие?
— Так это очередной тест? — голос дрогнул от усталости. — Зачем? Осколок уже сделал свой выбор.
— Осколок может как благословить, так и отнять благословение. Лишь достойный сможет пройти это испытание. Не забывай, что это все-таки частица одного из самых Первых Богов.
В глубине души поднялась очередная тревога — тяжелая, липкая.
“Осколок может как благословить, так и отнять благословение” — навязчиво стучало в висках.
Осколок сердца Цра́лхела — тот самый, что четыре тысячи лет назад был вырван из груди Карра́оса. Он был холодным и теплым одновременно, мертвым и живым, и от этого противоречия в животе у Тейна скрутило ледяной спазм.
“А вдруг я окажусь не у дел?”
Мысль впилась в сознание.
“Что если частица Цра́лхела сочтет меня недостойным?”
Он видел это — как дядя, его наставник, человек, заменивший ему отца, отвернется. Не со злостью, нет. С тихим разочарованием, которое хуже любой ненависти. Как его имя вычеркнут из родословных книг. Как он станет никем. Пустым местом, тенью, бледным пятном на фоне великой истории Ла́йбриков. Он станет изгоем, не нужным всей Эльгра́сии, забытый даже Богами.
Они скажут: “Тейн? Ах да, тот, кто не прошел даже испытание.”
— Чем больше ты сомневаешься, тем слабее твой дух. — фамильяр с прищуром посмотрел на Хранителя.
— Ты и мысли читать умеешь? — немного раздраженно спросил юный заклинатель.
— Нет, не умею. Но твой эмоциональный фон считываю прекрасно. Я часть твоей души, а потому ощущаю все.
— Господи… Я тебя знаю всего ничего, но ты уже выводишь меня из себя. — процедил сквозь зубы Тейн, пряча свой хмурый взгляд.
— Получается, что ты ненавидишь сам себя?
Тейн сидел неподвижно, но внутри него бушевала буря. Мысли, острые как осколки, кружились в голове, впиваясь в самое нутро.
“Я не такой, как они”
Это знание жгло его изнутри годами. Он видел, как его братья — статные, невозмутимые, с глазами, полными холодной уверенности — легко справлялись с испытаниями. А он? Он был другим. Слишком живым. Слишком горячим. Слишком человечным.
— Эмоции — слабость, Тейн.
— Ла́йбрик не дрожит. Ла́йбрик не сомневается.
Он пытался. Боги знают, как он пытался заковать себя в этот ледяной покров. Но страх пробивался сквозь любую броню — тонкой дрожью в пальцах, предательским комом в горле.
Он посмотрел на свои руки — узкокостные, покрытые свежими потертыми ссадинами. На свой рост, из-за которого братья снисходительно похлопывали его по плечу или макушке. На свое отражение в полированном полу — взъерошенные длинные волосы, слишком выразительные глаза, в которых читалось все, что он тщетно пытался скрыть.
Ненависть к себе поднялась горькой волной. Он ненавидел свою слабость, что липла к ребрам, как гнилая ткань. Свой нрав, вспыхивающий, как дешевый магический порошок. Свою кровь, ту самую, благородную кровь Ла́йбриков, которая в нем будто не прижилась.
Он был словно чучело в родовом поместье, формально свой, но все знали: ненастоящий.
— Ру́вик, — произнес Тейн, и в голосе его прозвучала неожиданная теплая нота. — Буду звать тебя именно так. — уголок его рта дрогнул, робкая улыбка коснулась губ.
Фамильяр замер. Потом медленно, торжественно прищурился. Если бы у него на мордашке было что-то помимо глаз — он бы явно растянулся в блаженной гримасе.
Время, некогда тянувшееся томно, теперь мчалось стремительно, словно весенний поток, смывая последние следы Тейна-обыкновенного, того мальчишки, что когда-то боялся собственного предназначения.
Все это время Ру́вик был рядом. Не просто белый комок света. Не безликий фамильяр. Друг, тщательно наставлял и направлял юного заклинателя.
Тейн даже не сразу осознал, как это произошло. Сначала — насмешки, потом — поддержка. А после Ру́вик стал чем-то большим, чем просто духом-проводником.