— Сгорбишься — сломаешься, — ворчал светящийся комочек, когда Тейн слишком низко склонялся над древними фолиантами.
— Но так удобнее!
— Мертвым тоже удобно. Не горбись.
Постепенно юноша свыкся со своей жизнью в цитадели. Она оседала в памяти Тейна теплыми, неторопливыми воспоминаниями. Что было весьма удивительно.
Библиотека стала его убежищем — бескрайний лабиринт из резных деревянных стеллажей, где в строгом порядке покоились тысячи фолиантов. Их страницы, пожелтевшие от времени, шелестели под его пальцами, а запах старого пергамента и чернил пропитывал одежду, становясь частью его самого. Здесь, в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием камина да скрипом переплетов, он находил утешение.
Каждый день был расписан с почти монашеской строгостью. Иногда — редко, но с завидной регулярностью — его навещали Новые Боги.
Постепенно цитадель перестала быть чужой. Ее стены, когда-то давящие, теперь казались защитой. Ее тишина — не одиночеством, а покоем.
И только иногда, глядя в окно на вечно затянутое тучами небо Эргра́да, Тейн ловил себя на мысли:
“А что, если однажды этого будет мало?”
Обязанности Хранителя были обширны и многогранны: поиск Избранного, попечение над древними фолиантами цитадельной библиотеки, постижение новых заклинаний и применение их в деле. Помимо этого, Тейну доводилось исполнять роль священнослужителя — он проводил особые обряды, освящая детей, принимал исповеди страждущих и давал наставления тем, кто в них искренне нуждался.
День выдался особенно изнурительным – Тейн провел около четырех десятков обрядов, и к исходу суток его лицо больше напоминало лик мертвеца, нежели живого человека. Время давно перевалило за полночь, но оставалось еще множество дел, отложенных со вчерашнего дня. Силы покинули его совершенно, однако долг есть долг – обязанности требовали неотложного исполнения. И если изучение магии доставляло Тейну радость, то ведение бумажной отчетности он терпеть не мог.
— Я же предупреждал, что лучше было бы выполнить большую часть работы вчера, — раздался ворчливый голосок у самого уха.
— Вчера прихожан было вдвое больше! — возмутился юноша. — Ты же сам видел, как я рухнул без сил прямо за столом.
— Видел, видел. И храпел ты так, что, не удивлюсь, если даже в дальних уголках Эргра́да окна дрожали, — все не унимался Ру́вик.
Тейн лишь хмыкнул и надменно вздернул подбородок, демонстративно отворачиваясь. Его взгляд скользнул за оконное стекло, где раскинулся ночной город, озаренный редкими огнями.
С высоты цитадели те, кто еще недавно насмехался над паршивой овцой рода Ла́йбрик, казались такими ничтожными. И все же, даже став Хранителем, он ловил на себе косые взгляды и слышал шепот за спиной. К прямолинейности детей он уже привык, хотя порой их слова вонзались в сердце, заставляя сжиматься от горечи.
Но, как ни странно, Тейн все еще любил этот мир – со всеми его несовершенствами, жестокостью и несправедливостью. Хотя бы потому, что здесь остались те, кому он был дорог. Ради этого стоило быть благодарным.
Подняв глаза к небу, заклинатель попытался разглядеть звезды, но тяжелые тучи скрывали их, как и большую часть времени. Лишь изредка ночью проглядывали россыпи разноцветных огней, а днем свет почти не пробивался сквозь вечную пелену облаков.
— Интересно, — задумчиво произнес Ла́йбрик, всматриваясь в затянутое пеленой облаков небо, — настанет ли когда-нибудь день, когда небеса станут кристально чистыми навеки?
— О чем ты? — поинтересовался Ру́вик, следуя за взглядом своего спутника.
— Люди уже забыли, каково это — видеть Амери́сте ежедневно. Теперь редкий светлый луч с неба воспринимается как божественное знамение, — пояснил заклинатель, переведя взгляд на своего маленького собеседника.
— Ты беспокоишься о них? — спросил фамильяр, изучая выражение лица Тейна.
— Беспокойство — не совсем точное слово. Скорее... мне жаль детей, которые никогда не знали, что значит чувствовать на своей коже жар в летнюю пору, — ответил юноша, вновь обратив взор к городу, мерцающему в ночи.
— Говоришь так, будто сам пережил подобное, — заметил Ру́вик, прищурившись с подозрением.