Тейн замолчал. В глубине души он понимал, что ничем не отличается от этих детей — для него звездное небо и дневной свет оставались недосягаемым чудом. В редкие ясные дни ему казалось, будто покойная матушка, словно сквозь завесу вечности, посылает ему эти мгновения тепла.
После долгой паузы он наконец пробормотал:
— Я читал об этом в книгах.
— Настоящий библиофаг, — усмехнулся Ру́вик, не упуская возможности подколоть друга.
— Что поделать, — пожал он плечами в ответ, — знание — единственная истинная сила.
— С этим не поспоришь.
Некоторое время они молча созерцали ночной пейзаж, пока настойчивый спутник не напомнил Хранителю о незаконченных делах. Стянув с себя последние остатки решимости тяжелым вздохом, юноша направился в библиотеку — навстречу ненавистным отчетам.
Акт I. Священнослужитель
Цитадель вновь наполнилась прихожанами с детьми. Тейн провел их в приемный зал, где в центре возвышалась массивная терма из черного золота. Пространство зала простиралось ввысь, увенчанное фреской с изображением семи Старых Богов.
Элиота́рн, древнейший и могущественнейший из пантеона, был изображен во всем своем величии — его волнистые, тронутые сединой черные волосы словно развевались под невидимым ветром, а окладистая борода придавала лицу суровую, почти грозную выразительность.
По правую руку от него замер в вечном безмолвии Проце́лиус — владыка времени, запечатленный с песочными часами в руках и белоснежными прядями волос, ниспадающими до пояса.
С левой стороны от Верховного Бога — юношески стройный Цра́лхел, чьи огненные локоны казались живыми даже на фреске. Младший, но равный в могуществе самому Элиота́рну, сияющий, как само Амери́сте.
Чуть поодаль застыли в вечной улыбке Харо́д — Бог озорства, с каштановыми прядями, игриво затрагивающие плечи, и рядом — исполненная мудрого спокойствия Нево́рия, чей проницательный взгляд, казалось, проникал в самую душу смотрящего.
На противоположной стороне блистала Адела́ри, воплощение неземной красоты с золотыми волосами, и скромная Эме́лия, чьи волны лазурных кудрей напоминали морскую гладь.
Их всевидящие очи, запечатленные искусной рукой величайшего мастера прошлого, неотрывно следили за каждым, кто осмеливался войти под эти своды. В то время как большинство прихожан восхищались мастерством исполнения, Тейна не покидало тревожное ощущение, будто божественные взоры преследуют его, куда бы он ни переместился.
Неприятный холодок пробежал по спине юного Хранителя, заставив его невольно поежиться. Внезапное дерганье за подол рясы вернуло его к действительности. Обернувшись, он встретился взглядом с маленькой девочкой лет шести. Аккуратно заплетенная косичка, широкие испуганные глаза цвета весенней листвы — малышка в страхе взирала на потолочную фреску.
Проследив направление ее взгляда, Тейн мягко улыбнулся и, присев на одно колено, успокаивающе погладил ребенка по голове.
– Не страшись, дитя, все в порядке, – промолвил заклинатель, в голосе зазвучали мягкие, почти отеческие нотки.
– Но взгляд их так суров… – едва слышно прошептала девочка, уткнувшись лицом в грубую ткань рясы Хранителя.
Этот жест, исполненный детской беззащитности и доверия, вызвал в груди юноши неожиданное тепло. Юноша взял ее маленькие ладони в свои, ощутив хрупкость ее пальцев.
– Как тебя зовут, малышка? – спросил он, слегка склонив голову.
– Ма́йя, – ответила она, смущенно опустив глаза.
– Имя, достойное прекрасного цветка, – улыбнулся заклинатель и, легонько коснувшись ее носа, щелкнул пальцами.
Девочка вздрогнула, но тут же подняла взгляд. И если прежде в ее глазах читался страх, то теперь там горело лишь любопытство – чистое, как родниковая вода.
– Послушай, Ма́йя, – начал Тейн, указывая рукой вверх, – это – Старые Боги. Они те, что воздвигли наш мир из пустоты и вдохнули жизнь во все сущее. Их взор кажется тебе грозным не потому, что они гневаются. Они лишь наблюдают, оберегают и направляют нас. Их пристальное внимание – знак заботы, ибо мы для них – как дети, чьи шаги они страшатся упустить.
Ма́йя сжала его ладонь чуть сильнее.
– Значит… они не сердятся на меня? – спросила она уже смелее.