— Как твои дела? — неожиданно первым нарушил молчание Те́ррион, выводя внука из тяжелых раздумий.
— Приемлемо, — сухо ответил юноша, делая глоток напитка.
— Понятно.
Тишина снова повисла между ними, словно плотная завеса. Тейн мысленно перебирал возможные причины визита:
“Нужно золото? Но род Ла́йбриков и без того богаче многих королевских династий. Хочет куда-то увезти? Но я не могу покидать цитадель до нахождения Избранного”.
Он сжал зубы до боли, гадая, что же на самом деле нужно этому человеку.
— Ты игнорируешь письма семьи, сам не пишешь, — начал Те́ррион, аккуратно ставя чашку на блюдце. — Это... Не совсем правильно. Они волнуются о тебе.
Тейн фыркнул, звук больше походил на саркастический смешок.
— Волноваться нужно было тогда, когда отец методично доводил меня до грани жизни и смерти, — сквозь зубы процедил он, отводя взгляд. — Сейчас ваша забота мне не нужна, как и все эти подарки.
Брови старика дрогнули — возможно, впервые в жизни он почувствовал укол совести. Но возражать не стал — перед ним был не просто внук, а Хранитель, гнев которого мог навлечь небесную кару.
— С чего вдруг это всеобщее внимание? — продолжил Тейн, впиваясь взглядом в старого Ла́йбрика. — Горожане жалуются на мою работу? Иль мне что неизвестно?
— Нет, что ты... — замялся Те́ррион. — Напротив, все только и говорят о твоих успехах.
— А-а... Вот оно что, — растянул слова Тейн, криво усмехаясь. — Вся семья вдруг решила сделать вид, будто ничего не было, когда я стал известен среди простого люда? Никаких жалоб, только похвалы... Подозрительно.
— Ты несправедлив, Тейн. Выслушай.
— Нет, ты выслушай! — вскричал юноша, ударив ладонью по столу так, что чашки подпрыгнули, расплескав несколько капель. — Вот как это выглядит: все девяносто два года моего существования, до назначения Хранителем никто даже пальцем не пошевелил, чтобы спасти меня из того мрака, в котором я проживал изо дня в день. Вы боялись отца, считали его безумцем, но ничего не предприняли. — голос не слушался, дрожал под натиском ярости. — А теперь, когда я добился успеха, все вдруг вспомнили о родственных узах!
Те́ррион замер, будто корни внезапно проросли сквозь его сапоги и приковали к каменному полу. Губы, привыкшие командовать, беспомощно дрогнули, но так и не сформировали слов. Внутри что-то обрушилось — не громко, как падающая башня, а тихо, как рассыпавшаяся в прах древняя фреска.
Перед ним сидел не тот мальчик, которого они когда-то отстранили от фамильных реликвий. Это был Хранитель — с холодными, как горные озера, глазами и прямой спиной, на которой уже не висело бремя их ожиданий.
В словах внука была горькая правда, которую семья предпочитала не замечать. Надеяться, что израненный юноша просто так простит годы мучений, было наивно.
Они могли бы упасть на колени. Разбить лбы о плиты. Обещать золото и клятвы. Но что значили слова перед шрамами, которые уже не стереть? Некоторые раны не заживают. Некоторые двери не открываются дважды.
Молчание растянулось, тяжелое, как погребальный саван.
— Если ты пришел лишь для отчета перед семьей, что со мной все в порядке, можешь идти, — бросил Тейн отворачиваясь.
Поняв бесполезность дальнейшего разговора, Те́ррион тяжело поднялся. У двери он обернулся с последним вопросом:
— Ты... Хорошо питаешься?
Долгая пауза. Тейн сжал губы, затем выдохнул:
— Я готовлю себе сам. Вкус не имеет значения — лишь бы утолял голод. — он сделал глоток отвара, добавив ледяным тоном: — Передай семье — пусть больше не беспокоят. Это мешает работе.
Те́ррион лишь кивнул и вышел. Про работу Тейн, конечно же, солгал. Все дела были давно завершены. Но настроение оказалось безнадежно испорчено. Он уставился на оставленное печенье, затем, цокнув, взял одно. Принюхался.
Сладковатый аромат щекотал ноздри. Откусив кусочек, он медленно прожевал, ощущая на языке гармонию пряного, терпкого и сладкого одновременно.
— Вкусно, — безэмоционально констатировал он, глядя в пустоту.