Она была сильной и уверенной, но в этот момент он не мог отделаться от ощущения, что ее намерения были далеки от добрых. С неким раздражением и брезгливостью юноша принялся вытирать влажные поцелуи со своей шеи.
Плечи осунулись, будто под невидимым грузом. Пальцы сжались в кулаки — не от гнева, а от непонимания. Губы задрожали, но не произнесли ни слова. Только глаза — эти вечные, всевидящие глаза — спрашивали.
“Почему?”
— Я ведь красивая… — тихо сказала она, — Ты разве не чувствуешь того же, что и я?
— Вовсе нет! Вы красива и… — нервно заговорил заклинатель, судорожно бегая глазами по комнате, — Но я не хочу порочить Вашу честь. Вы же Богиня! Вы же… Не можете быть такой порочной.
В ответ на его слова Джафи́т издала нервный смешок. Ее взгляд стал и вовсе безумным, а улыбка исказилась в неизведанной гримасе, которую Тейн не смог хоть как-то растолковать. Такую эмоцию на лице Великой он видел впервые.
— Я думала, что ты такой же, как и он… — дрожащим голосом заговорила девушка.
В уголках ее глаз появились слезы.
— Но ты оказался лишь фальшивым образом, что я создала в своей голове.
Богиня накинула платье на хрупкие плечи и спешно покинула покои Хранителя, не дожидаясь ответа, оставив юношу в одиночестве.
Комната еще хранила ее следы – цветочный аромат, ставший столь навязчивым, что к горлу снова подкатила тошнота, и теплый отпечаток на простынях.
Тейн же сидел в ступоре, пытаясь унять дрожь в ладонях. Он и не думал сейчас бежать за девой следом, чтобы прояснить всю сложившуюся ситуацию. Она пугала его. Слишком сильно, чем можно было бы представить. Ла́йбрик и подумать не мог, что женщина может заставить его трястись от страха.
Пусть она и была Богиней, но в этот момент Джафи́т не использовала свое божественное влияние. Он почувствовал себя таким крохотным и беспомощным, каким не ощущал себя уже долгие, бесконечные годы.
После такой сцены захотелось помыться. Не долго думая юноша отправился купальню.
Вода была обжигающе горячей – почти кипяток, но Тейн не убавлял жар. Пар клубился вокруг, застилая зеркала, превращая пространство купальни в белое, душное ничто.
Он скреб себя до красноты, до боли, до крови.
Следы. Ее следы. Надо стереть.
Кожа горела, но он не останавливался. Не мог.
Ру́вик материализовался на краю медного таза.
— Ты сдираешь кожу, – сказал он без эмоций.
Тейн не ответил. Он тер снова. И снова. И снова. Вода выплеснулась на пол, смешавшись с красными каплями.
Когда кожа онемела от боли, наконец остановился. Дрожь не прошла. Он посмотрел на свои руки – исцарапанные, распухшие. И понял — не смыть. Не смыть стыд. Не смыть страх.
Тейн сжался на холодном каменном полу, как раненый зверь, забившийся в логово. Вода с его тела стекала ручейками, смешиваясь с красными разводами — следами его же ярости.
Он осознал. Осознал все. Он назвал Богиню порочной. Он позволил себе гнев там, где должен был пасть ниц. Он испугался ее не как Божества, а как женщину.
Тело не слушалось — мышцы сводило судорогами, зубы стучали, будто в лихорадке. Ру́вик молчал. Даже фамильяр, всегда готовый язвить или утешить, не находил слов.
Хранитель вдруг засмеялся. Горько. Безумно.
Бежать? Но куда бежать от Богини? Молить о пощаде? Но разве достоин Хранитель так пасть? Принять гнев? Он посмел перечить воле самой Великой.
Тейн закрыл глаза. И понял, что боится не кары. А того, что она вернется. И посмотрит на него снова.
Акт I. Бремя крови
Тейн ощутил легкое прикосновение к своей щеке. Ру́вик, его фамильяр, смотрел на него глазами, полными тревоги.
— Тейн, к тебе пришли.
Он протер глаза, смахивая остатки сна, и поднялся с мраморной скамьи. Юноша, сидя над изучением одной из книг, видимо, успел задремать.
Дверь открылась медленно, с ленивым скрипом, будто нехотя впуская гостей.
У входа в зал, застыли двое — Вирги́л и Мина́йя Лайбрик. Старшие брат и сестра стояли плечом к плечу, как две колонны древнего храма. Их черты были настолько схожи, что казалось, будто сама природа, создавая их, не стала тратить время на различия.