Но это было только начало. Новые Боги, собрав остатки сил, начали ритуал. Они сомкнули круг вокруг безвольного тела Карра́оса, и их голоса слились в едином заклинании. Ха́ос, лишенный якоря в виде осколка, бешено метался внутри юноши, разрывая его на части.
Карра́ос бился в агонии. Его хрупкое тело не было создано для такой ноши — кожа трескалась, изо рта хлынула черная жижа, кости ломались и срастались вновь под напором тьмы. Но он держался. Потому что другого выхода не было.
Тьма, заполонившая мир, начала сворачиваться. Как вода, уходящая в воронку, она стягивалась обратно — к Эргра́ду, к тому самому месту, где лежал теперь не человек — сосуд.
Карра́ос больше не был ни юношей, ни Богом, ни даже человеком. Он стал дверью, запертой на тысячу замков. Его сознание медленно растворялось в Небытие, а тело оставалось здесь — вечным напоминанием о том, какой ценой достался свет.
Реальность вокруг Карра́оса начала распадаться на частицы. Стены храма растворились, как дым. Лица Новых Богов превратились в размытые пятна. Звуки исказились, растянулись в бесконечность. Земля ушла из-под ног, время потеряло смысл. Осталось только падение. Воспоминания вспыхивали и гасли, ощущение тела исчезло, осталось лишь смутное «я».
Это не было ни жизнью, ни смертью. Это было бесконечное растворение, медленное стирание личности. Вечное одиночество без надежды на забвение.
По мере того, как сознание Ха́оса погружалось в Небытие, вся тьма отступала. Лишь над Эргра́дом — городом, в котором пребывал сосуд, — теперь уже всегда нависали тучи.
После великой победы над тьмой, Новые Боги обратили свои взоры к И́вьицу Ла́йбрику. К человеку, который вложил все свои силы и знания в спасение своего мира. В их сияющих очах читалось не только признание, но и нечто большее — предложение, которое никто в здравом уме не осмелился бы отвергнуть.
— Прими осколок сердца Цра́лхела, — возгласил Сарго́н. — Стань одним из нас, воссядь в чертогах Вечности, и да пребудет с тобой сила древнего пламени.
Тишина повисла в воздухе, наполненном ожиданием. Но прежде чем эхо этих слов успело затихнуть, И́вьиц уже качал головой.
— Нет.
Этот единственный слог, произнесенный без тени сомнения, поверг собравшихся в оцепенение. Даже ветер, игравший минуту назад в складках их одежд, замер, словно испугавшись собственной дерзости.
Сарго́н, чей лик за минуту сиял божественным величием, теперь потемнел, как предгрозовое небо.
— Ты отказываешься? — его голос дрогнул, впервые за долгие годы. — От силы, о которой смертные могут лишь мечтать? От бессмертия? От власти?
И́вьиц стоял непоколебимо, его взгляд был спокоен, но в глубине глаз горел тот самый огонь, что совсем недавно спас Эльгра́сию.
— Вы называете это силой, — заговорил он, и каждое его слово падало, как камень в тихие воды. — Но что есть ваша мощь без веры тех, кто взывает к вам? Без надежд, что возносят к вам простые люди? Вы — Боги, но ваше могущество зиждется на их вере. А это... — он сделал паузу, — не сила, а зависимость.
Сарго́н сжал кулаки, вокруг него затрепетал воздух от сдерживаемой ярости. — Ты осмеливаешься…
— Я осмеливаюсь быть свободным, — тут же прервал его И́вьиц. — Не желаю быть вечным должником перед теми, кто будет молиться мне. Не хочу, чтобы моя сущность зависела от количества свечей, зажженных в мою честь. И уж тем более... — его взгляд скользнул по рядам Богов, — не намерен разделять вашу участь, когда однажды вера иссякнет.
Наступила мертвая тишина. Даже дыхание ветра казалось кощунством в этой внезапно возникшей бездне непонимания между смертным и бессмертными.
И́вьиц повернулся, чтобы уйти, но на пороге обернулся.
— Я предпочитаю остаться тем, кто действует, а не тем, к кому взывают. Пусть мой путь будет короче вашего, но он будет моим.
И когда он шагнул за пределы круга, земля под его ногами не затряслась, небеса не разверзлись. Простой человек сделал свой выбор — и в этом выборе было больше истинной силы, чем во всех божественных осколках мира.
И́вьиц Ла́йбрик, всегда отличавшийся непокорным нравом и железной волей, не побоялся отвергнуть божественный дар. Но когда ему предложили иную судьбу — стать не Богом, а Хранителем, стражем осколка сердца Цра́лхела, — он согласился без колебаний.