Глаза его жгло, но слез не было — только пустота. Он знал, что поступил правильно. Но почему тогда так больно?
Акт I. Обитель вне времени
Время потеряло смысл. Дни сливались в монотонную серую массу, недели превращались в бесконечную череду пустых коридоров и тихих библиотечных залов, где пыль медленно оседала на страницы фолиантов, которые больше никто не открывал.
Джафи́т исчезла. Не просто ушла — испарилась, словно тень при резком свете утра. Она не появлялась на собраниях Новых Богов, не приходила в библиотеку, где раньше проводила часы.
Тейн больше не спал. Точнее, он закрывал глаза, но это не было сном — это было падением.
Каждую ночь одно и то же. Холодные пальцы впиваются в его грудь, рвут плоть, ломают ребра с хрустом, от которого стынет кровь в жилах. Он не может кричать, рот заполнен горячей железной влагой, легкие горят.
Сердце. О, Великие Боги, сердце. Оно пульсирует в ее руке, кровавое, живое, а она смеется. Этот смех — нечеловеческий, скрежещущий, как отточенный клинок по стеклу. Ее глаза — черные, пустые, но по щекам катятся слезы, соленые, горькие.
А потом он просыпается. В темноте. В одиночестве. С криком, застрявшим в горле.
Ру́вик не одобрял. Фамильяр сидел на подушке, его голубые глаза сверкали в полумраке, полные немого укора.
— Ты снова не спал.
Тейн отворачивался, пряча дрожащие руки под одеялом.
— Это ничего.
— Это не ничего, — Ру́вик подпрыгивал, устраиваясь у него на груди, теплый, живой, настоящий. — Ты убиваешь себя.
И самое страшное — Тейн знал, что он прав. Но как объяснить, что гораздо страшнее спать? Он даже начал чувствовать вину, что лишь усиливало обилие нравоучений от фамильяра.
Тени сгущались, как дым после пожара, обволакивая каменные стены цитадели, впитывая последние проблески света.
Тейн не собирался идти к алтарю. Но его ноги двигались сами, будто пол под ними ожил и тянул его вперед, как река, несущая щепку к водопаду. Пальцы скользили по холодным стенам, цепляясь за шероховатый камень, но останавливаться было нельзя.
Голоса. Они шептались, смеялись, плакали — сотни, тысячи — сливаясь в один жуткий хор, который разрывал мысли на части. Зал казался пустым, но воздух дрожал от шепота, будто в нем висели невидимые рты, шевелящиеся у самого уха.
Осколок сердца Цра́лхела пульсировал на алтаре, как раскаленный уголь, выбрасывая багровые всполохи света. Они липли к стенам, обволакивали потолок, стекали по полу, словно кровь, медленно заполняющая чашу.
Тейн сделал шаг ближе. Еще один. Голоса затихли на мгновение, будто затаив дыхание.
Пальцы дрогнули в воздухе, едва не касаясь поверхности. В последний момент резкая искра ударила в кончики пальцев — точно как в день первого ритуала.
Гром грянул где-то снаружи, но зал остался невредимым, каменные стены даже не дрогнули. Земля под ногами содрогнулась, пыль закружилась в воздухе, но ни одна трещина не побежала по полу.
Пелена спала с глаз. Тейн быстро моргнул, осматриваясь — все было на месте.
Алтарь цел. Фрески невредимы. Но что-то словно изменилось. Осколок пульсировал чаще, свет стал гуще, почти осязаемым, как кровь, разлитая в воде.
А воздух… Он был тяжелым, наэлектризованным, будто перед ударом молнии.
— Что… Что я делаю? — голос прозвучал хрипло.
Он сжал виски пальцами, будто пытаясь выдавить из головы навязчивый шум, но тени мыслей цеплялись за сознание, как корни фаноры.
— Тейн, что-то не так! — Ру́вик взвизгнул, прижавшись к плечу хозяина. — Я чувствую буйство какой-то силы!
Его глаза, обычно голубые, как лед, теперь полыхали багровым отблеском, отражая пульсацию осколка.
Тейн рванулся к дверям, не оглядываясь. Коридор встретил его воем ветра.
Окна дрожали, стекла звенели, готовые рассыпаться. Ла́йбрик прижался к подоконнику, впиваясь пальцами в раму, и застыл перед невообразимым зрелищем.
Небо превратилось в кипящую черную массу, тучи смыкались, как челюсти невиданного существа. Ветер крушил деревья, вырывая их с корнями, соломенные крыши палаток взлетали в воздух, как опавшие листья. Молнии били одна за другой, раскалывая землю — каждая трещина зияла, как открытая рана, извергая дым.