Ада́д дернулся, пытаясь вырваться, но пальцы Тейна впились в его запястье, как стальные тиски.
— У тебя слишком длинный и острый язык. Может, мне стоит его укоротить на глазах у остальных Великих?
Бог скривился от боли, его обычно надменное лицо исказилось в гримасе недоумения и злости.
Как? Как этот мальчишка, этот смертный, держит его, как пойманного зверя? Он попытался вырваться снова, но Ла́йбрик лишь сильнее сжал хватку, заставляя Ада́да согнуться, словно перед неизбежным.
— А-а-а… Кажется, я понял.
Голос Тейна прозвучал неестественно глубоко, словно эхо из бездны. Он прищурился, бирюзовый огонь в глазах вспыхнул ярче, освещая искаженное болью лицо Ада́да.
— Все из-за Джафи́т? Эта змея уже тогда тебя околдовала?
— Что?! Да как ты…
— Замолкни!
Тейн резко дернул руку, ногти впились в кожу Бога, оставляя кровавые полосы. От его прикосновения пошел жар, обжигающий, как раскаленный металл. Ада́д скривился, рухнул на колени, но пальцы вцепились в воротник рясы, будто это последнее, что держало его в реальности.
— Раскрой уже глаза! Она никогда не посмотрит на тебя так, как смотрела на него! Ее разум болен, и ты это знаешь!
— Нет… Ты… — Ада́д захрипел, глаза закатились от боли, но Тейн не отпускал.
— Думаешь, что если будешь самоутверждаться за счет меня, то она обратит на тебя внимание? Что за мерзкие мысли о ней лезут тебе в голову?
Хруст. Кости в запястье Ада́да поддались, и Бог взревел, звук разорвал тишину. Ру́вик на плече Тейна вдруг вспыхнул багряным цветом, а глаза заполнились тем же бирюзовым светом, что и у хозяина.
Тейн не узнавал собственный голос. Навязчивые мысли бились из стороны в сторону.
“Заставь его страдать.”
“Поставь на место.”
“Пусть жалеет.”
Эли́шва рванулась вперед, но Шимо́н резко схватил ее за руку. Он поднялся с места, но не для того, чтобы остановить расправу. Его глаза горели самым настоящим восторгом.
— Подожди… — прошептал он Эли́шве. — Посмотри… Разве ты не видишь?
— Ты — всего лишь оболочка. Гнилой сосуд, в котором тлеет сила мертвого Бога.
Каждое слово Тейна падало, как капля расплавленного свинца, прожигая последние остатки гордости Ада́да.
— Без нее ты — ничто. Жалкий Божок, забытый даже своими жрецами. Как смеешь указывать мне?
Ада́д поднял голову. Его глаза — широкие, безумные, с дном, где клубились страх и ярость, — впились в бирюзовый танец, пылающий в зрачках Тейна.
— Ты не Бог. Ты — бледная тень того, кем был твой предшественник. А я… Я — Тейн Ла́йбрик. Из рода, который старше твоих жалких идолов. Хранитель осколка сердца Цра́лхела. Хочешь, напомню, кто веками вытирает за тобой все нечестивые отходы, пока ты ешь, спишь и воображаешь себя владыкой?
Ада́д захрипел. Губы дергались, но вместо слов — лишь хриплый стон, как у скотины под ножом. Тейн наклонился, и его шепот обжег кожу.
— Разве тебя не учили отвечать, когда с тобой говорят?
— Я понял! Понял! Отпусти! — голос Ада́да рассыпался в истерическом шепоте.
Тейн поморщился, будто перед ним не Бог, а жалкий жук, ползущий по груде мусора. Одним резким движением он швырнул Ада́да в сторону. Тот, как мешок с костями, перелетел через стол, снес пару стульев и рухнул на каменный пол. Сжался в комок, заскулил, прижимая перебитую руку к груди – точь-в-точь как побитая дворняга.
Тейн тяжело дышал. Где-то в глубине сознания шевелился вопрос: откуда в нем эта ярость? Эта мощь, разрывающая жилы? Эта ледяная решимость, с которой он только что сломал одного из тех, кого еще несколько месяцев назад старался обходить стороной?
Но ответа не было. Было только облегчение. Будто с плеч свалилась гора, давящая годами. Будто кто-то наконец перерезал петлю, душившую его все это время.
Он брезгливо тряхнул рукой, словно само прикосновение успело его запятнаять, поправил воротник рясы – механически, почти не задумываясь.
И только тут осознал: все смотрят. Семь пар глаз. Семь замерших лиц. В них читалось нечто большее, чем страх. Большее, чем потрясение. Это было восхищение, смешанное с ужасом. С непониманием. С немым вопросом, который висел в воздухе, густом от запаха крови и страха.