— Будь осторожнее, хорошо?
Голос матери растворился в потрескивании линии, оставив после себя лишь гулкую тишину. Леона замерла, прижав телефон к груди, будто пытаясь удержать последние крупицы того тепла, что сквозило в маминых словах.
Не сказала, что ее учеба давно превратилась в ночные смены в магазине с выцветшей вывеской, где свет неоновой лампы мерцает, как последний маяк в ее личном шторме. Что ее руки, когда-то ловко управляющиеся с иглой и красками, теперь отсчитывают сдачу автоматически, бездумно.
Но хуже всего было молчание.
Мама не спрашивала прямо. Не требовала отчетов. Она просто звонила каждое воскресенье, ровно в семь, и говорила о пустяках. О том, как Джаспер выиграл школьную олимпиаду, как Финн научился печь пироги, как отец починил ту самую скамейку у крыльца.
А Леона… Леона врала. Тихо. Убедительно. С улыбкой.
— У меня все отлично, мам. Учеба идет хорошо. Да, скоро приеду.
Она давно должна была уволиться. Но что-то цепляло. Привычка, страх пустоты или просто глупая надежда, что однажды все само по себе изменится. Она так часто представляла этот момент — как захлопнет дверь за собой, как навсегда оставит позади эти стены, пропитанные тоской и разочарованием. Но теперь, когда он настал, ноги словно вросли в землю.
Ветер выл ей вслед, рвал рыжие пряди, лез под кожу, будто пытаясь вымести из нее последние следы тепла.
Она не дрожала. Просто стояла. Экран перед ней давно погас, но в его черном стекле еще мерещились отражения. Сломанные обещания, бессонные ночи, тонны выкуренных в одиночестве сигарет. А потом по щекам потекло что-то соленое, и она даже не сразу поняла, где кончается дождь и начинаются ее собственные слезы.
Заявление лежало на столе директора. Помятое, затертое по краям, будто кто-то раз за разом перечитывал его, не решаясь подписать. Теперь все кончено. Осталось только вернуться за деньгами. За последней подачкой от места, которое выжало из нее все соки.
Но что дальше? Деньги быстро растворятся, как всегда. Аренда, еда, долги — и снова пустой кошелек. А потом? Опять эти бесконечные подработки, где задерживают зарплату, а наглые заказчики смотрят свысока? Опять унижения, опять этот проклятый круг?
Из-за угла донесся гул проезжающей машины, свет фар на мгновение осветил ее лицо. Бледное, с темными кругами под глазами. В этом мимолетном свете она выглядела старше своих лет.
Дождь хлестал так яростно, что асфальт перед парковкой превратился в мелкое озеро. Леона, поджав плечи, рванула к машине. Всего несколько метров, но вода успела залить кроссовки, а ветер швырнул ей в лицо очередную порцию ледяных капель.
Старый «Додж», когда-то синий, а теперь покрытый паутиной царапин и рыжих подтеков ржавчины, ждал ее, как верный пес. Дверь скрипнула протестом, когда она ввалилась внутрь, оставляя на сиденье мокрый след.
— Ну же, заводись…
Ее пальцы, покрасневшие от холода, с трудом удерживали ключ.
Мотор кашлянул, вздрогнул и, наконец, заурчал, будто нехотя соглашаясь на еще один рейс. Дворники заскрежетали, отчаянно размазывая потоки воды по стеклу. Видимость была чуть лучше, чем с закрытыми глазами, но выбирать не приходилось.
Леона глубоко вдохнула, чувствуя, как в салоне медленно наползает знакомый запах сырой обивки, дешевого освежителя с ароматом морской свежести и чего-то еще, что давно въелось в пластик панели.
На приборной доске мигал индикатор бензина.
— Черт…
Она потянулась к бардачку, где среди кипы чеков и салфеток лежала последняя купюра — ее резерв на крайний случай.
За окном город растворялся в водяной пелене. Фонари мерцали, как подводные огни, а тени прохожих мелькали, словно призраки.
Машина дернулась с места, дворники продолжили свой безнадежный бой. Где-то там, за этой стеной дождя, был ее дом — крохотная квартирка с протекающим краном и одеялом, которое уже давно не пахло домом.
Машина плыла по улицам, как корабль в штормовом море. Стекло запотело изнутри, и Леона то и дело протирала его краем ладони, оставляя мутные разводы. Внешний мир казался сюрреалистичным — фары встречных машин расплывались в желтые пятна, тротуары исчезли под черной водой, пешеходы превратились в сгорбленные тени, изредка мелькающие за стеной дождя.
Каждый поворот руля отзывался напряжением в плечах. Шины временами теряли сцепление, и «Додж» на мгновение становился неуправляемым, скользя по водяной пленке. Леона прикусила нижнюю губу, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.
Светофоры плясали перед глазами. Красный, желтый, зеленый. Их отражения дрожали в лужах, смешиваясь с неоновыми вывесками. Время будто растянулось. Секунды превращались в минуты, а дорога, которую она знала наизусть, вдруг стала чужой и опасной.