Ничего полезного. Ни лекарств, ни документов. Лишь украшение, странно выглядящее в кармане этого паренька. Может, подарок? Или фамильная вещь?
Не задумываясь, она сунула брошь в карман куртки. Пусть разбирается сам, когда очнется.
За окном грянул гром, но Хэнсон уже отвернулась, сосредоточившись на более важных вещах.
Она потянулась вперед, откинула юношу на спину и замерла, ее пальцы все еще сжимали окровавленный край рубашки.
— Как…
Ее голос сорвался.
Под тканью была чистая кожа. Ни порезов. Ни синяков. Ни следа от того жуткого удара, который должен был оставить рваные раны, сломанные ребра — что угодно.
Только смуглый гладкий торс, слегка влажный от дождя. Леона отпрянула.
Кровь была реальной. Она до сих пор липла к ее пальцам, пропитала свитер. Но на нем…
Ничего.
Акт II. Молитва со вкусом железа
Леона резко очнулась, когда ее тело уже почти соскользнуло с кресла. В последний момент она успела схватиться за подлокотник, но резкое движение отозвалось ноющей болью в спине. Целая ночь, проведенная скрючившись в кресле, давала о себе знать. Она потянулась, пытаясь разогнуть одеревеневшие мышцы, но едва села ровно, как воспоминания нахлынули, холодные и тяжелые, как волна.
Мокрый асфальт. Резкий скрежет тормозов. Глухой удар. И он, отлетевший на обочину.
Леона сжала ладонями виски, словно пытаясь выдавить из головы этот образ. Пальцы дрожали. Она медленно повернулась к кровати, чувствуя, как под ребрами пульсирует ледяной ком.
Он все еще не приходил в себя.
Его дыхание было ровным, но неестественно глубоким, как у куклы, которой забыли выключить механизм.
На стуле рядом валялись его вещи, те самые, испачканные грязью и кровью, которые она сняла с него прошлой ночью.
Теперь его тело утопало в мешковатой серой футболке с нелепым рисунком плюшевого мишки посередине. Черные спортивные штаны, свернутые в несколько оборотов на щиколотках, все равно болтались, как на вешалке. Конечно, вещи сидели ужасно, но разве могло это сравниться с тем, в каком состоянии была его одежда после аварии?
Она даже не помнила, когда наконец рухнула без сил. Перед этим — бесконечные часы отчаянного скрежета тряпкой по липкому полу, когда каждый вдох отдавался болью в ребрах. Руки дрожали от напряжения, а вода в ведре уже в десятый раз становилась густой и темной, как дешевое вино.
Лестница превратилась в полотно сумасшедшего художника — багровые мазки тянулись по полу зигзагами, оставляя рваные следы. Самые яркие пятна приходилось соскребать ножом, и с каждым движением в голове стучало:
«Улики. Это улики. Прямая дорога за решетку».
На третьем этаже ее накрыло внезапной волной тошноты. Она едва успела ворваться в уборную, прежде чем желудок вывернуло наружу. Густая желчь смешалась в туалете с остатками хлорки. Воздух был пропитан металлической остротой крови и едкой химией. Этот запах впивался в ноздри, заставляя глаза слезиться.
Последние следы она стирала почти теряя сознание. В ушах стоял навязчивый звон, а пальцы скользили по влажной тряпке, уже не различая чистые участки от испачканных. Каждый шорох за дверями заставлял сердце бешено колотиться. Вот-вот кто-то выйдет и увидит ее в этом унизительном положении, с руками в красной жиже. Особенно боялась она встретить старуху с третьего этажа — ту самую, что вечно выглядывала в глазок при малейшем звуке и шепталась с другими бабками на лавочке. Эта ведьма сразу бы все поняла по одному только взгляду.
Когда наконец удалось доползти до квартиры, дверь захлопнулась за спиной с оглушительным щелчком замка — звуком спасения, прозвучавшим слаще церковного хора. Она рухнула на разложенное кресло, как подстреленная птица, и бессознательно свернулась в утробную позу, будто пытаясь вернуться в то время, когда мир еще не окрасился в багровые тона.
Но закрытые глаза не приносили желанного забвения. На внутренней стороне век, как на кинопленке, продолжали плясать кровавые пятна. Живые, пульсирующие в такт учащенному сердцебиению. Они растягивались в длинные кровавые дороги, сходились в зловещие узоры, складывались в лица… Город за окном истекал кровью, а она, прижав ладони к глазам, безуспешно пыталась остановить это кровотечение.
Леона зажмурилась, ногти впились в ладони, но кинематографичные вспышки памяти продолжали свою жестокую проекцию: его обмякшее тело, ледяные капли дождя, стекающие ей за воротник, предательски скользящие пальцы, теряющие хватку… Она резко дернулась, сбрасывая с себя плед.
Но стоило встать, как ноги предали. Они дрожали, как у новорожденного олененка, а ступни словно приросли к полу той самой ночной тяжестью. Казалось, даже воздух в комнате стал густым, каждый вдох давался с усилием. В ушах зазвучал навязчивый аккомпанемент — стук собственного сердца, смешанный с эхом того проклятого дождя, будто вся вселенная напоминала: