— Это… еда? — спросил он, хотя знал, что ответа не получит.
Запах был соблазнительным, но вид… Вид вызывал сомнения. Напоминало то ли корм для скота, то ли просто плохо приготовленное блюдо.
Его взгляд скользнул к Леоне, которая явно ждала реакции. Он стиснул зубы, собрав всю свою волю в кулак. Пальцы дрожали, когда он с трудом обхватил ложку. Слишком легкий инструмент, который казался сейчас неподъемным. С трудом зачерпнул немного этой массы, поднял. И тут мышцы предали.
Ложка выскользнула из ослабевших пальцев, с глухим звуком шлепнувшись обратно в тарелку. Горячие брызги разлетелись по подносу, несколько капель попали ему на руку, но он даже не вздрогнул. Просто устало уставился на свою ладонь, которая теперь лежала на одеяле, безвольно сжатая в кулак лишь наполовину.
— Черт… — прошептал он, чувствуя, как от бессилия сжимается горло.
Это было унизительно. В Эльгра́сии он мог часами читать древние манускрипты, не разгибая спины. А теперь… Теперь не мог даже ложку удержать.
Он резко откинулся на подушки, закрыв глаза. Может, если не смотреть — все окажется сном?
Но тут край постели прогнулся под чьим-то весом. Тейн приоткрыл глаза и увидел, как Леона, не говоря ни слова, зачерпывает нечто из тарелки и подносит к его губам.
Первым порывом было отшатнуться. Но он был слишком уставшим, чтобы сопротивляться. И слишком голодным.
С минуту он просто смотрел на нее, затем медленно кивнул и открыл рот.
Тейн замер на мгновение, ощущая вкус на языке. Это было… странно.
В Эльгра́сии еда всегда была функциональной. Безвкусные лепешки, пресное мясо, коренья, которые нужно было жевать до онемения челюстей. Отец считал излишества слабостью.
«Наслаждение — враг бдительности».
Воспоминания нахлынули. Холодные каменные стены трапезной, пустая миска, в которой даже следы жира считались роскошью. Горький привкус ядов на языке во время тренировок. Запах медовых пирогов, доносившийся с кухни, куда ему вход был запрещен.
А теперь…
— Ка-ша, — прозвучало над ухом.
Тейн замер.
Глаза медленно поднялись к Леоне. Она указывала на тарелку, четко артикулируя:
— Ка-ша.
Губы Тейна непроизвольно повторили движение, будто пробуя форму слова:
— Ка… ша…
Щелчок понимания. Это не просто еда. Это название. Первое настоящее слово, которое он узнал в этом мире.
— Каша, — произнес он уже увереннее, кивая головой, и в голосе прозвучала странная нота, нечто среднее между удивлением и благодарностью.
Это было больше, чем просто блюдо. Это был мостик. Первая ниточка, связывающая его с этим чужим местом.
Теплая масса обволакивала вкусовые рецепторы мягкой гармонией. Не приторно-сладкая, как те запретные десерты детства. Не пресная, как все, что он знал. Совершенно новый вкус. Уютный, согревающий изнутри.
Юноша машинально потянулся за следующей ложкой, но рука снова дрогнула. На этот раз Тейн не стал сопротивляться, когда Леона продолжила кормить его.
В уголках губ затаилась странная легкость. Он узнал это чувство. То самое, за которое отец когда-то называл его слабым. Удовольствие. И самое неожиданное — он больше не чувствовал вины за это.
— Ничего вкуснее в жизни не ел, — прошептал Тейн.
Слова сорвались с губ сами, бездумно, на родном языке.
Но по теплу, разлившемуся в груди, он понял — это была чистая правда.
С каждой ложкой в теле пробуждалась жизнь. Пальцы постепенно переставали дрожать, туман в голове рассеивался, даже дыхание выравнивалось, больше не цепляясь за ребра короткими рывками
Когда ложка заскребла по дну тарелки, он невольно склонил голову в жесте благодарности. Леона в ответ протянула ему дымящуюся кружку.
Настой обжег губы, но Тейн не отстранился. Горьковатый, с медовым послевкусием, он напомнил ему целебные отвары лекарей, только мягче. Добрее. Без ожидания боли после.
— Травяной… чей? — переспросил он позже, когда Леона пыталась объяснить название.
Его язык с трудом оборачивался вокруг этих странных звуков. Но в тот момент, пригубив напиток, он просто закрыл глаза, позволяя теплу разлиться по измученному телу.
Впервые за долгое время он чувствовал не просто сытость, а заботу, искреннюю, переданную через простую глиняную кружку. И это, возможно, было новее и страннее всего остального в этом мире.
Тейн поднял взгляд исподлобья, свел брови в жесткую складку. Его глаза сейчас отражали лишь глухое недоумение.
— Ты… очень странная. — Слова вышли тише, чем он планировал, почти шепотом. Пальцы сжали край одеяла, бессознательно мня ткань. — Я вел себя довольно грубо, а ты все равно проявляешь ко мне такую доброту. Не понимаю, зачем. А ты… — руки опустились бессильно, — кормишь. Поишь. Даже переодела, когда я был беспомощным. Почему?