Леона, услышав шум, выглянула из-под капота. Увидев заклинателя, побежденного местным псом, она не смогла сдержать улыбки.
Тут же налетела какая-то женщина, вцепилась в ошалевшего зверя и оттащила прочь от Тейна. Громко, с надтреснутой, виноватой нотой в голосе, она извинялась, пятясь и уволакивая свое неугомонное чадо. Ее фигура, сливаясь с тенью стены одного из ближайших домов, становилась все меньше, пока не растаяла за поворотом окончательно, унося с собой тревожную суету.
Ла́йбрик сидел на земле, словно птица, попавшая в ураган, весь взъерошенный и растерянный. Медленным жестом он провел ладонью по щекам, стирая следы собачьей ласки, принюхался и поморщился, будто уловил запах не просто животного, а целого чужеродного мира.
— Ну и гадость! — вырвалось у него, на этот раз с горьким послевкусием отвращения. Затем его взгляд, полный немого укора, упал на Леону. — В вашем мире тоже водятся подобные отродья?
Этот зверь, бестолково-восторженное создание под названием «собака», навсегда оставило в его душе горький осадок и стойкое предубеждение против всего его вида. В тот миг Ла́йбрик дал себе молчаливый зарок: держаться от этих тварей на расстоянии самого длинного копья.
— Черт побери… — выдохнул он, с отвращением разглядывая пыльные разводы на штанах. — Вся одежда в грязи, а щека… щека теперь воняет слюнями этого… этого четвероногого хама. — Посох был подобран с таким видом, будто это был единственный друг в этом враждебном мире. — Я в дом. Привести себя в человеческий вид. Если, конечно, в этом мире еще осталось на это понятие.
И, резко развернувшись, он направился к подъезду, яростно отряхивая одежду.
***
Эргра́д лежал в руинах. Воздух гудел от звенящей тишины, нарушаемой лишь тихим шелестом пепла. Повсюду тела. Женщины, прижимающие к груди бездыханных детей. Старики, застывшие в последней мольбе. Воины, так и не успевшие обнажить мечи. Их лица, обращенные к небу, застыли в маске единого ужаса, словно сама смерть заглянула им в глаза и выжгла все, кроме отчаяния.
Боги молчали. Их храмы стояли нетронутыми. Уцелевшие стены цитадели насмешливо сияли под кровавым закатом. Священные алтари были пусты. Ни ответа на молитвы, ни утешения, ни гнева, лишь равнодушное эхо под сводами, где еще вчера кипела жизнь.
Земля пропиталась смертью. Тяжелый, горький смрад горелой плоти висел над городом. Кровь впитывалась в камни, темнея и прилипая к подошвам тех, кто осмеливался ступить сюда. Ручейки ее стекали по мостовым, сливаясь в черные лужи у сточных канав.
Последний огонь догорал где-то на окраине, выбрасывая в небо тонкие струйки дыма, будто души погибших никак не могут найти дорогу на небеса и кружат над пеплом своих домов.
Здесь не осталось ни надежды, ни веры. Лишь приговор, вынесенный тем, кто когда-то верил, что боги слышат их голоса.
Ха́ос медленно шел по улице некогда оживленного рынка, его шаги были легки и почти невесомы, будто он ступал не по щебню и костям, а по лепесткам цветов. Он улыбался, руки были раскинуты в стороны, как будто он жаждал обнять весь этот мрак, который сам же и создал.
— Как вам, мои братья и сестры? — Голос прозвучал громко, пронзительно, разрывая мертвую тишину. Он обращался к небесам, к пустым алтарям, к тем, кого когда-то называли богами. — Вы же тоже видите, как мир, который вы так упорно создавали, сгорает в гехе́ннском пламени?
Он поднял руки к кровавому небу, к тучам, что клубились, словно стыдясь смотреть вниз. Пальцы сжались в кулаки, будто ловя невидимые нити судеб, которые он только что оборвал.
Мужчина закрыл глаза и глубоко вдохнул. Воздух, пропитанный смертью. Сладковатый запах горелого мяса, железный привкус крови, едкая горечь пепла. Аромат обволакивал легкие, как дорогое вино.
— Вы так хотели порядка? Вот он. Великий покой. Вечное равновесие.
Его взгляд, пустой и бездонный, будто просверливал дыру в самой реальности, устремляясь туда, где когда-то обитали те, кого он называл семьей.
— Вы ведь страдаете там, в Небытии? — Голос стал шепотом, полным ядовитой нежности. Он прищурился, пытаясь разглядеть их муки сквозь пелену миров. — Молите о вечном покое? Хотите почувствовать долгожданное забвение? А ведь все это… плата за ваше высокомерие.
Его руки, словно у тряпичной куклы, бессильно опустились вдоль тела. Пальцы задели холодную руку мертвого дитя, но он даже не вздрогнул.
— Цра́лхел… — Имя сорвалось с губ, обжигая их горечью. — Ты ведь страдаешь так же, как страдал я? Харóд, а ты? Смеешься ли ты все так же громко или твой смех наконец захлебнулся кровью погибших?
Он медленно шагал по дороге, наступая на руки, головы, лица тех, кто когда-то дышал, любил, надеялся.