На площадке толпились несколько машин. Ржавый пикап с прицепом, полным дров. Минивэн с заляпанными грязью стеклами. Два мотоциклиста в кожанках курили у стены, их лица скрывали темные очки. Воздух гудел от работающих моторов, треска рации заправщика и далекой кантри-музыки из открытой двери магазина.
— Я сейчас вернусь, — бросила Леона через плечо, уже выходя из машины. — Побудь здесь немного.
Дверца захлопнулась с глухим стуком. Она проворно подключила пистолет к топливному баку и быстрым шагом направилась в сторону здания.
В воздухе повис запах. Странный и резкий, он ворвался в сознание внезапно и безжалостно. Тейна передернуло, мурашки побежали по коже, в висках застучало.
Перед глазами поплыла картинка, выжженная в памяти. Маленькая комнатушка в большом отчем доме. Пыльные лучи редкого дневного света, лениво ползущие по потертому ковру. И он сам, пригвожденный к полу, а перед ним — Та́ргназ. Высокий, суровый, вытесанный из гранита и льда. В его протянутой руке застыл маленький стеклянный бутылек, где колыхалась темная, почти черная жидкость.
— Понюхай, — прозвучал голос отца. Он был похож не на человеческую речь, а на скрежет по камню в глубине заброшенной шахты. — Запомни этот запах. Это не просто вонь. Это дыхание предательства. Его душа.
Маленький Тейн взял бутылек дрожащими неловкими пальцами. Поднес к носу. Сделал робкий, предательский вдох. И запах тут же ударил в ноздри. Едкий, липкий, с горьким осадком разочарования и металлическим привкусом крови на губах от закушенной губы.
Одного вдоха оказалось достаточно. Горло сжалось спазмом, мир поплыл, застилаемый водянистой пеленой. Воздух в легких внезапно стал обжигающим ядом.
— Ты должен это выпить, — произнес мужчина.
Его голос стал твердым, как закаленная сталь, а тень накрыла мальчика с головой, как погребальный саван. Холодная, тяжелая туча отчаяния.
— Я не буду! — вырвался у Тейна крик, больше похожий на испуганный визг. — Зачем? Зачем ты хочешь меня отравить?! Ты ненавидишь меня настолько, что решил растянуть мою смерть?!
Слезы, предательские и горячие, катились по щекам, оставляя соленые дорожки на беззащитной смуглой коже. Но взгляд он не отводил. Смотрел в глаза отца, ища в них хоть крупицу тепла, трещину в ледяной скале.
— Ненависть — роскошь, которую мы не можем себе позволить. — Голос Та́ргназа был пуст. — Это необходимость. В нашем мире враги — это воздух, которым мы дышим. Они не станут церемониться. Их яд будет слаще. И ты не заметишь, как проглотишь его.
Он сделал шаг вперед. Мальчик отступил, прижавшись спиной к холодной стене. Бежать было некуда. Ловушка захлопнулась.
Та́ргназ выхватил бутылек. Его пальцы сомкнулись на тонком стекле с такой силой, что тот издал жалобный хрустальный звон. Еще мгновение — и он треснет.
— Хватит истерик! — Его голос рассек воздух, как удар хлыста.
Левая рука впилась в волосы Тейна, резко, болезненно откинув голову назад. Мальчик ахнул, и его рот непроизвольно открылся в беззвучном крике.
— Это не пожелание. Это приказ.
Горькая обжигающая жижа хлынула в горло. Густая, как деготь, с невыносимой горечью и привкусом старой монеты на языке. Тейн захлебывался, пытался вырваться, бился в железной хватке. Та́ргназ вливал яд методично, до последней капли, не обращая внимания на судорожные попытки сына выжить. Даже когда склянка опустела, он держал его еще несколько секунд, заглядывая в залитые слезами глаза, убеждаясь, что урок усвоен. Что яд проник в самую суть.
И в глазах отца он не увидел ни любви, ни заботы. Лишь холодное, бездушное удовлетворение экспериментатора, наблюдающего за удавшимся опытом. Не любовь. Не забота. Всего лишь суровая необходимость. Испытание на прочность. И тихая ненависть ко всему миру, которую следовало усвоить.
Словно отшвырнув ненужный сверток с тряпьем, Та́ргназ силой отбросил Тейна на жесткую кровать. Мальчик бессильно отскочил и замер, охваченный судорогами. Та́ргназ не удостоил его больше ни взглядом.
В дверном проеме, растворяясь в тенях, стояла женщина. Ее лицо было маской безразличия, высеченной из желтоватой слоновой кости. Та́ргназ остановился рядом, не глядя на нее, и наклонился. Его шепот был тих, сух и колок, словно скольжение лезвия по точильному камню:
— Будь рядом. Не позволь ему потерять сознание. Он должен прочувствовать каждый миг.
— Как прикажете, господин. — Ее голос был безжизненным и глухим, точь-в-точь как стук земли о крышку гроба.