До тех пор, пока не явится тот самый. Избранный. Достойный. Тот, кто сможет принять в себя сердце древнего Бога. Быть избранным — значило вкусить сладчайший мед милости Богов.
Хранитель. Это слово звучало как благословение, как высочайшая честь, о которой мечтали поколения. Оно передавалось из уст в уста с благоговейным трепетом, словно священная реликвия.
Но для Тейна... Для Тейна это было цепью. Тюрьмой без решеток.
Пока его братья и сестры шли туда, куда звало их сердце, он стоял на месте, прикованный к алтарю незримыми узами долга. Они дышали полной грудью, в то время как его собственное дыхание сжималось под тяжестью ожиданий.
Судьба? Да, она была предопределена. Но разве это делало ее справедливой?
Он стискивал зубы, чувствуя, как гнев и горечь поднимаются комом в горле. Почему именно он? Почему не кто-то другой — более стойкий, более готовый, более... желающий этого?
Но затем — тихий голос разума. Он был нужен. Не как Тейн, не как человек — но как щит. Как свет во тьме.
И пусть его ноги гудят от усталости, пусть душа рвется на части — он должен был нести этот груз.
Потому что иначе — кто?
Покинув место проведения ритуала, юноша подошел к большому окну. Цитадель возвышалась над городом, как каменный страж, а Тейн стоял у окна, словно узник, взирающий на мир, который больше не принадлежал ему.
Город раскинулся внизу — оживленный, пестрый, свободный. Дымок из труб, крики торговцев, смех детей, бегущих по мостовым — все это теперь было так близко и так недостижимо.
Башня стала его новым домом. Золотой клеткой. Он сжал ладони, ощущая под пальцами шероховатость свежих рубцов.
— Будешь так хмуриться и морщины появятся раньше времени. — послышался нежный женский голос со стороны круглого зала, нарушая тягостное молчание.
Хранитель резко обернулся — и мгновенно склонился в почтительном поклоне, едва уловив аромат едва распустившихся бутонов люминисса. — Великая Джафи́т.
Она подошла бесшумно, словно ступая не по камню, а по воздуху, и встала рядом, устремив взгляд вдаль. Тейн последовал ее примеру, но вскоре глаза его предательски скользнули в сторону.
В стекле мерцало отражение Богини — совершенное, как Эли́с в ночи, но с теплым огнем в глазах.
Он замер. Не мог отвести своих голубых глаз от этого образа, который казался ему одновременно величественным и загадочным. Поймав на себе взгляд юного заклинателя, девушка улыбнулась. И Тейн вдруг осознал, что краснеет, как мальчишка, поспешно отвернувшись к окну, будто город внизу внезапно стал невероятно интересен.
— Надо же. — ее голос прозвучал задумчиво, словно струна, затронутая ветром.
Богиня смотрела на него свысока, но в ее взгляде не было ни высокомерия, ни снисхождения. Только тихое любопытство, словно она разглядывала диковинный цветок, пробившийся сквозь камень.
— Скажи мне, юный Тейн, ты веришь в перерождение?
Он замер, почувствовав, как что-то сжимается у него внутри.
— Не знаю, — наконец выдавил он в ответ, пожимая плечами. — В нынешние времена все имеет место быть.
Голос предательски дрогнул на последнем слове, сорвавшись в писк, и он стиснул зубы, чувствуя, как горячая волна стыда заливает шею и щеки.
Джафи́т тихо рассмеялась — звук был похож на журчание ручья подо льдом. Она развернулась и прислонилась к оконной раме, закрыв глаза.
Только сейчас Тейн разглядел ее ресницы — длинные, густые, будто черный бархат, отбрасывающие теневые полумесяцы на бледные щеки.
Он смотрел слишком открыто. Слишком нагло.
— На меня давно никто так не взирал, — вдруг прошептала Богиня. — Разве что сам И́вьиц.
Хранитель почувствовал, как в ее словах зазвучало что-то теплое и терпкое — словно мед, настоянный на листьях тавариуса. Этот противный, вяжущий привкус, который сначала обжигает язык, а потом оставляет за собой странную сладость. Нежность. Печаль. Что-то еще…
Он поспешно отвернулся, уставившись на город, но уже не видел его.
— Вы ведь любили его? — слова сорвались с губ раньше, чем разум успел их обуздать.
Повисла тяжелая пауза — и Тейн тут же пожалел о своей дерзости.
— Прошу прощения за вольность, — поспешно склонил он голову, чувствуя, как горят уши. — Я не смел…