Она склонилась в низком, рабском поклоне уходящей спине хозяина.
Дверь закрылась беззвучно, оставив их в комнате одних. Жертву и тюремщика.
Женщина медленно повернулась к кровати. Ее взгляд, холодный и тяжелый, упал на маленькое тело, извивающееся в агонии. В ее глазах не было сострадания. Лишь скучающее отвращение, будто она наблюдала за противным насекомым, медленно умирающим в ядовитой капле.
Тейн закашлял, звук был ужасен. Хриплый, мокрый, разрывающий горло. Он скрючился, маленькие пальцы впились в шею, пытаясь остановить пламя, пожирающее его изнутри.
— Няня… — Голос был едва слышным оборванным шепотом, полным слез и невыносимой боли. — Пожалуйста… Мне так плохо…
Он попытался повернуться к ней, его глаза, застланные смертной мутью, искали спасения, хоть каплю жалости в ее каменном лице.
— Няня… больно… — Он захрипел, из уголка рта потекла тонкая струйка слюны. — Помогите…
Женщина не шевельнулась. Она лишь скрестила руки на груди, наблюдая, как яд выполняет свою работу. Она была здесь не для утешения. Она была здесь для того, чтобы убедиться, что урок усвоен.
Равновесие изменило ему, и он рухнул на пол, словно подкошенный. Инстинктивно свернувшись в позе эмбриона, он пытался стать меньше, спрятаться от неумолимой агонии, что выжигала его изнутри. Его тщедушное тело, обтянутое кожей, сотрясали конвульсии.
Он ловил ртом воздух, но легкие отказывались повиноваться. Казалось, внутри него разлили раскаленный металл. Он пожирал плоть, прожигал горло, выедал внутренности.
Не в силах вынести это пекло, он впился ногтями в собственную шею, пытаясь вскрыть кожу, выпустить тьму наружу. Из его горла вырвался не детский крик, а хриплый звериный вопль, полный такой первобытной муки, что стены, казалось, сжимались в отвращении.
Тошнота, внезапная и едкая, подкатила к самому горлу уже взрослого Ла́йбрика. Мир на мгновение поплыл, заместившись призрачными тенями прошлого. Он резко заморгал, пытаясь сфокусироваться на реальности, и с силой тряхнул головой, словно отгоняя назойливую муху. Или призрака, что коснулся ледяными пальцами его сознания.
Он ушел в пучину воспоминаний так глубоко, что внешний мир перестал существовать. Гулкий стук собственного сердца в ушах заглушал все — шелест листьев, дальний гул города, даже звук подъезжающей машины. Он не заметил, как Леона вернулась, не услышал ее шагов. Лишь когда тень упала на него и яркий беззаботный голос прорезал морок прошлого, Тейн вздрогнул, с трудом возвращаясь в настоящее.
— Проголодался?
Ее улыбка была ослепительной и чужеродной, как яркий свет в подземелье. Она протянула ему странный сверток.
Сознание Тейна медленно, с ленцой, переключалось с образов боли и предательства на эту простую, бытовую сцену. Он машинально принял сверток из ее рук, пальцы едва ощущали шершавую бумагу. Губы сами собой, по давно заученной схеме, прошептали что-то вежливое, похожее на благодарность.
Затем до него донесся запах — теплый, аппетитный, живой. Он повернул голову и увидел, как Леона уже уплетает свою порцию с таким безмятежным, животным наслаждением, что это выглядело почти кощунственно на фоне его внутренней тьмы. И в этот миг мысль, острая и отточенная, пронзила его мозг:
«А вдруг там яд?»
Он опешил. Эта параноидальная искра, высеченная годами мучительных «уроков», вспыхнула сама собой, рефлекторно, при виде простой еды и доброты. Он с отвращением осознал, что подозрение — его первая, базовая реакция на проявление заботы. Не благодарность, не доверие, а холодный, липкий страх, что за улыбкой скрывается лезвие, а в хлебе — отрава.
Он осторожно принюхался, а затем, почти с вызовом, откусил большой кусок. И мир перевернулся. Его глаза, привыкшие к полумраку подозрений, внезапно широко распахнулись и вспыхнули изумленным, почти детским восторгом. И он уже не ел, а уплетал. Жадно, стремительно, забыв о всякой осторожности, о всех уроках прошлого.
Вкус был настолько ярким и полным жизни, что он показался ему волшебством, едва уловимой алхимией счастья, превращенной в пищу.
«Неужели… Неужели в этом мире и правда существует нечто настолько прекрасное?» — пронеслось в сознании, пока он с почти животной благодарностью отправлял в рот последний, драгоценный крошащийся кусочек.
И тогда на его лице, обычно напряженном, расцвела улыбка. Не осторожная, не кривая, а самая что ни на есть настоящая. Робкая, удивленная, но безудержная.
В Эльгра́сии к нему каждый второй относился если не с откровенным презрением, то с ледяным унизительным безразличием. Но был один человек, чья забота была единственным лучом света в этом царстве холода, — его дядя.