В его голове проскользнула спонтанная, почти безумная идея. Она родилась не из разума, а из чего-то глубинного, инстинктивного, что рвалось наружу, опережая все доводы логики.
— Хочешь, покажу тебе свое тайное место? — внезапно выпалил он.
И только тогда, увидев легкое удивление на ее лице, после того как Ру́вик нехотя перевел его слова, до Тейна начало медленно доходить, что он только что сказал. Внутренний голос теперь поднял оглушительный крик, вопя о том, что это ужасная, непоправимо плохая идея. Это было нарушением всех его же правил, сломом защитных барьеров, возведенных годами.
Но было уже поздно. Ее глаза загорелись любопытством, и девушка, не раздумывая, кивнула: «Конечно!»
В тот же миг все внутри него затрепетало странной смесью паники и предвкушения. Сердце забилось чаще, ударяя где-то в основание горла. Он сглотнул, попытался взять себя в руки и неестественно громко, почти нарочито прочистил горло, стараясь придать своему голосу твердость, которой не было внутри.
— Так вот… — Он отвел смущенный взгляд в сторону, изучая трещины на ближайшей каменной плитке, словно в них был заключен величайший секрет мироздания. — О нем никто не знает. Никто. Поэтому… — он сделал паузу, собираясь с духом, — поэтому ты станешь первой. Первой, кому я его покажу.
Эти слова прозвучали как величайшее признание и как акт немыслимого доверия, которое он сам себе не мог объяснить.
Легкий, почти невесомый удар посоха о каменную плиту прозвучал как щелчок замка, отпирающего дверь в иное измерение. Мир вокруг дрогнул, поплыл и растворился. Пейзаж преобразился мгновенно. Давящая каменная теснота улиц Эргра́да сменилась влажной прохладной свободой. Они стояли на небольшой поляне, утопающей в густом ковре изумрудного мха и нежных светящихся цветов.
А в центре поляны, словно драгоценная сапфировая чаша, оправленная в изумрудный бархат, лежало маленькое озеро. Вода в нем была не просто чистой — она была абсолютно прозрачной, кристальной, невесомой. Казалось, ее нет вовсе и можно запросто ступить на гладкое, отполированное веками каменное дно, усыпанное белоснежным песком.
Но самое завораживающее скрывалось ниже поверхности. Со дна и со стенок, сложенных из темного гладкого камня, росли кристаллы. Они были разной величины и формы. Одни похожи на заточенные обелиски, другие — на ветвистые кораллы, третьи — на причудливые цветы. И каждый из них излучал мягкий фосфоресцирующий свет. Они переливались нежным сиянием, окрашивая толщу воды в мистические живые тона.
С гибких, свисающих над водой веток деревьев с щебетом, похожим на звон хрустальных колокольчиков, перепрыгивали маленькие птицы. Их оперение переливалось разными цветами, а длинные, похожие на ленты хвосты оставляли в воздухе светящиеся следы.
Тишину поляны, нарушаемую лишь щебетом волшебных птиц и легким шелестом листьев, внезапно раскололо настойчивое тревожное шуршание в густых зарослях у кромки леса. Ветви раздвинулись, и на поляну, спотыкаясь о корни и влажный мох, выбрался маленький мальчик.
Вид у него был потрепанный и жалкий. Его одежда была испачкана землей и порвана в нескольких местах. На коже проступали свежие синяки лилового и багрового цветов, а через ссадины на коленках и локтях виднелись капельки крови. Плечи мелко подрагивали от сдерживаемых рыданий. Он шел, низко опустив голову, и крупные, тяжелые слезы катились по его щекам, оставляя чистые дорожки на грязной коже. Он утирал их кулачками, пытаясь подавить всхлипы, но это плохо удавалось. Его появление было настолько внезапным и диссонирующим с умиротворяющей красотой этого места.
Тейн замер, разум отказывался складывать разрозненные детали в единую пугающую картину. Он смотрел на этого избитого плачущего ребенка с тупым, неприятным чувством дежавю, будто видел его во сне, от которого остался лишь горький осадок. Какое-то смутное тревожное чувство, похожее на холодный укол в самое сердце, заставило юношу встрепенуться.
И в следующий миг осознание обрушилось на него с сокрушительной, физической силой. Это не просто мальчик. Это был он.
Вся кровь отхлынула от лица. Он испуганно, почти что панически посмотрел на Леону, ища в ее глазах хоть каплю неведения. Но она не отводила взгляда от маленькой страдающей фигурки, на ее лице застыла смесь жалости, боли и вопроса. Она видела это. Видела самое его дно, его самую незащищенную и унизительную боль, выставленную напоказ, как древний экспонат.