Внутри все оборвалось. Этот тайный уголок его души, это единственное место, куда не ступала нога другого человека, теперь было осквернено. Оно не просто стало общим — оно вывернуло наружу все, что он так тщательно скрывал годами. Он стоял, парализованный ужасом и стыдом, чувствуя, как стены этого райского уголка начинают рушиться, погребая его под обломками собственного прошлого.
Мальчик, не замечая никого вокруг, подошел к самой кромке озера. Его маленькие, испачканные землей руки с трудом сложились в горсть, чтобы зачерпнуть живительной влаги. Он пил жадно, с отчаянием, словно пытался смыть с себя не только пыль и горечь слез, но и всю боль этого дня. Вода стекала по подбородку, смешиваясь со слезами.
Утолив жажду, он не ушел. Медленно опустился на мягкий мох, прижал колени к груди и обхватил их руками, стараясь стать как можно меньше. Его пустой взгляд устремился вверх, где сквозь разрывы в листве гигантских деревьев открывалась бескрайняя полоса ночного неба.
В этот день оно было усыпано мириадами звезд, каждая из которых горела своим собственным цветом. Сапфировым, алым, изумрудным, золотым. Они переливались, мерцали, словно живые драгоценности, рассыпанные по бархату вечности.
Раньше Тейн свято верил, что каждая новая звезда на этом небе — это душа того, кто покинул мир живых. Она возносится ввысь, чтобы обрести покой и вечно наблюдать за теми, кто остался внизу. Вернее, ему об этом когда-то, очень давно, рассказал дядя. И для маленького Ла́йбрика, одинокого и несчастного, это стало единственным утешением, последним якорем в бушующем море жестокости.
Потому он и приходил сюда каждую ночь. Это место было его исповедальней, а сияющие огоньки, что изредка проглядывали сквозь разрывы тяжелых туч, — безмолвными, но верными слушателями. Он садился у воды, поднимал голову к мерцающему хаосу вселенной и начинал говорить. Он рассказывал небу о своей боли, о страхах, о том, как его обидели сегодня, как ему было одиноко и холодно. Он рассказывал все это своей матери. Верил, что ее душа, самая яркая из всех звезд, слышит его. Надеялся, что ее свет — это знак, что она наблюдает за ним. И в самые горькие минуты ему казалось, что этот тихий холодный свет согревает его, оберегая от полного отчаяния.
Но по мере того как мальчик взрослел, а синяки на его душе становились прочнее и невыносимее, та наивная детская вера начинала угасать, словно звезда, медленно тонущая в тумане. Она таяла с каждым безответным шепотом, с каждой новой ночью, проведенной в горьких слезах. Сколько бы Тейн ни приходил на эту поляну, сколько бы ни вглядывался в холодное сияние, умоляя, чтобы его забрали, чтобы этот немой свидетель его страданий наконец явил хоть какое-то знамение, — его мольбы оставались без ответа. Небеса хранили величественное безразличное молчание.
Вера ушла, растворилась. Но привычка, эта цепкая, прочная нить, связывающая его с тем одиноким ребенком, осталась. Она вросла в него глубже, чем разочарование. Поэтому, вопреки всему, уже повзрослевший Тейн продолжал приходить сюда. Он больше не плакал и не просил. Он просто сидел, подолгу глядя на звезды, которые из живых, вселяющих надежду духов превратились в просто красивые далекие огни.
И это место, лишенное прежней магии, обрело для него новую, более земную ценность. Оно стало его убежищем. На несколько тихих часов поляна превращалась в единственное пространство, где он мог отключиться от суровых уроков, от тягостных взглядов, от вечного ожидания подвоха. Здесь, под холодным, но прекрасным небом, в окружении безмолвных кристаллов и поющих птиц, он мог наконец перевести дух, отпустить напряжение в плечах и привести в порядок свои израненные хаотичные мысли. Это была не святыня, а тихая комната в огромном враждебном мире, принадлежащая только ему.
Заметив, как губы мальчика дрогнули, а рот приоткрылся, готовый излить в тишину еще одну порцию детской, никому не слышной мольбы, Ла́йбрик с силой, граничащей с отчаянием, стукнул посохом о землю.
Все. Поляна, сияющее озеро, маленькая фигурка у воды — исчезли, будто и не было их вовсе. Их снова сжали стены салона, уныло гудел мотор, а за пыльным стеклом — привычный безликий пейзаж.
Заклинатель резко отвернулся, уставившись в окно, но видел он не унылые поля, а отражение собственного смущенного и раздраженного лица. Все настроение, тот мимолетный порыв откровенности, что заставил его приоткрыть завесу прошлого, — бесследно испарилось, оставив после лишь горький осадок стыда и досады.
И зачем?.. Зачем он только это предложил? Какой нелепый ослепляющий порыв заставил его выставить напоказ самую уязвимую часть своей души? Теперь она видела. Видела его не хранителем, не заклинателем, а тем самым перепачканным плачущим ребенком, который взывал к пустоте. Он чувствовал себя обнаженным, ограбленным и невероятно глупым. Это была еще одна худшая идея в его жизни.