Существо взвыло. Уже не яростно, а с пронзительной животной агонией. Его костлявое тело затряслось в конвульсиях и с грохотом рухнуло наземь, подняв облако пыли. Теперь оно лишь противно скулило, съежившись в тщетной попытке вырваться из испепеляющих пут.
Тейн, тяжело дыша, наблюдал за этим несколько мгновений. Боль в ушах отступала, сменяясь ледяной концентрацией. Он понимал — сдерживающее заклинание не убьет тварь. Хаос нельзя просто сковать. Его можно только уничтожить.
Он медленно поднял посох, голос прозвучал уже тише, но с непререкаемой финальной твердостью, не оставляющей места для пощады:
— Earendet.
Огонь родился не вокруг, а внутри существа. Не ослепительно-белый, а глубокий, фиолетово-черный, пожирающий саму суть отродья. Пламя вырвалось из его пасти, глаз, из каждой поры его тела, бесшумное и безвоздушное. Оно не горело, оно пожирало, обращая плоть в прах, а кости — в пепел. Существо не кричало. Оно лишь судорожно извивалось в этой беззвучной агонии, его очертания расплывались, таяли на глазах.
Юноша стоял не шелохнувшись, его лицо было непроницаемой маской. Он наблюдал, как плоть пузырится и чернеет, как огонь выполняет свою работу — безжалостную, но необходимую. И через несколько мгновений все было кончено. На земле, там, где только что билось в муках создание Хаоса, осталась лишь небольшая кучка серого, еще дымящегося пепла.
Парень и девушка начали приходить в себя. Джордж застонал, сжимая виски пальцами, его лицо исказила гримаса боли. Лили беспомощно моргала, в ее глазах плавали слезы и недоумение. Заклинатель бесшумно подошел к ним и опустился на корточки.
— Чувак, что это было? — прохрипел Джордж, пытаясь сфокусировать затуманенный взгляд на Тейне. — Какие-то новые… звуковые эффекты? Ощущение, будто мне в уши…
Тейн смотрел на него с невозмутимым, почти ледяным спокойствием.
— Я не знаю, о каких «эффектах» ты говоришь, — твердо произнес он. В его голосе не было ни злобы, ни раздражения, лишь усталая необходимость.
Не вставая с корточек, он провел по воздуху навершием посоха и тихо, словно доверительную тайну, произнес:
— Elivio.
Пространство вокруг троицы дрогнуло, и их накрыл мерцающий полупрозрачный купол света. Звуки леса — щебет птиц, шелест листвы — мгновенно стихли, сменившись гулкой безвоздушной тишиной.
— А теперь послушайте меня очень внимательно. — Голос Тейна приобрел гипнотическую ритмичную плавность, каждый звук врезая в сознание. — Вы никогда не видели того, что здесь произошло. Вы никогда не видели ни меня, ни того существа. Вы забрели в лес, и на вас напали мародеры. Они ударили вас, отобрали ценности, поэтому сейчас вам так плохо и в памяти — лишь путаница.
Взгляды Джорджа и Лили стали пустыми и стеклянными. Они смотрели сквозь Тейна, разум покорно поглощал новую версию реальности. На каждое его слово они медленно, как марионетки, кивали в знак согласия.
— А теперь уходите домой. — Тейн поднялся, его фигура вновь вытянулась в полный рост. — И лучше бы вам больше не гулять в этих частях леса.
Он сделал едва заметное движение посохом. Светящийся купол дрогнул и рассыпался на мириады искр, исчезнувших, не долетев до земли.
Увидев, как из ушей девушки и парня струится алая кровь, Тейн едва заметно поморщился. В основе этой гримасы лежала не брезгливость, а внезапно нахлынувшее чувство вины, терзавшее его изнутри. Осознание того, что малейшее его промедление в поединке с тварью стало причиной столь тяжких страданий этих людей, вызвало в нем горькое сожаление.
«Вероятно, невыносимо больно», — прошептал он, и слова затерялись в тишине.
Затем, совершив взмах рукой, юноша произнес заклинание:
— Elmyrius lavelle.
И вновь, подчиняясь незримой силе, действительность преобразилась: звуки мира вернулись, а телесные повреждения исчезли без следа, словно их и не было. Двое пострадавших, медленно поднимаясь на ноги, с потухшим, ничего не выражающим взором и обновленной памятью, покорно и безмолвно побрели прочь, даже не удостоив своего спасителя беглым взглядом.
Акт III. Точка отсчета
Рядом с заправкой, в отдалении от основного здания, одиноко стояла телефонная будка. Она была похожа на призрака из другого времени. Ее красная, или, скорее, выцветшая до грязно-розовой, краска облупилась, обнажив ржавеющую сталь, а стекла были мутными от пыли.
Такие сооружения уже стали подобны памятникам самим себе, немым свидетелям эпохи, когда мир не был опутан невидимой паутиной сигналов. Давно в них отпала всякая необходимость, и все же их изредка еще можно было встретить, словно упрямые артефакты, застрявшие на обочине прогресса, в таких вот забытых богом и людьми местах.