Хэнсон достала из кармана потертую монету, на мгновение задержав ее в пальцах. Ловким движением она закинула ее в узкую, почти незаметную щель аппарата. Монета прокатилась внутри с глухим одиноким лязгом.
Затем ее палец, уже по памяти, безошибочно нажал на ряд поржавевших кнопок. Цифры едва угадывались, их рельеф стерся тысячами таких же звонков в далеком прошлом. Но механизм, скрытый внутри, сработал.
И послышались гудки. Звонкие, металлические, с легким шипением на заднем плане. Сам факт того, что этот архаичный аппарат все еще был жив, казался чудом — маленьким упрямым анахронизмом, бросившим вызов самому времени.
— Алло?
На другом конце провода послышался женский голос, знакомый до боли, до слез. Он, усиленный акустикой будки, пронзил Леону насквозь, пронесясь гулом по всему телу и заставив сердце сжаться.
— Мам… — лишь выдавила она, сжимая пальцами холодную трубку так, что костяшки побелели.
Она отчаянно пыталась унять предательскую дрожь, пробивающуюся в голос.
— О боже, милая! — воскликнула Эмма, и в ее тоне сквозь помехи ясно читалась смесь облегчения и накопившейся тревоги. — Где ты была? Я не могла дозвониться до тебя уже который день! Я думала, что… что что-то случилось. С тобой все в порядке? Ты цела?
— Прости… — Рыжеволосая нервно улыбнулась, чувствуя, как по щеке скатывается предательская слеза. Она быстро смахнула ее тыльной стороной ладони. — Мой телефон сломался и… как-то не было времени купить новый. Мне так жаль, что заставила тебя так волноваться.
— Главное, что ты в порядке, — прозвучал ответ, и даже через искажения, сквозь шипение и хрип давно отжившего свой век таксофона было слышно — мать улыбалась.
Она была счастлива уже тому, что слышит голос дочери, пусть и с таким опозданием. Эта простая, безоговорочная радость была таким ярким контрастом всему, что происходило вокруг, что у Леоны снова перехватило дыхание.
— У тебя все хорошо, милая?
Простые слова матери повисли в тишине будки, натыкаясь на плотную стену всего несказанного. Хэнсон, сама того не заметив, замолчала. Слишком много всего накопилось внутри. Целый водоворот событий, в котором она сама едва не утонула. Лео даже не знала, с чего начать. А главное — стоило ли?
— Да, — наконец выдохнула она, кивая, словно пытаясь убедить в этом не только мать, но и саму себя. Голос прозвучал приглушенно, но твердо. — Я… я еду к вам сейчас. Буду через пару дней.
С той стороны провода послышался сдавленный счастливый вздох, а затем безудержная сияющая радость.
— Правда? — воскликнула Эмма, и Леона сквозь помехи ясно представила ее улыбку, ту самую, теплую и беззаботную, что всегда согревала ее в детстве.
— Правда, — тихо подтвердила девушка.
Собственные губы непроизвольно потянулись вверх в ответ.
— Мы будем очень сильно ждать тебя, родная. Очень.
Пусть даже этот неловкий, скомканный и до смешного короткий разговор длился всего несколько минут, он смог сделать почти невозможное — усмирить бушующий внутри ураган эмоций. Словно нашлась та единственная точка опоры, за которую можно ухватиться, чтобы не утонуть в хаосе.
Страх от встречи с семьей, скопившийся за долгие годы разлуки, от обилия невысказанного и наболевшего, никуда не исчез. Он по-прежнему сжимал горло холодным комом, шепча о неловких паузах, о вопросах, на которые нет правдивых ответов, о пропасти, которая, возможно, успела образоваться за это время.
Но сквозь этот страх теперь пробивалось что-то иное. Что-то теплое и прочное. И Лео, прислонившись лбом к прохладному стеклу будки, наконец выдохнула. Она чувствовала себя не просто спасшейся — она чувствовала себя… лучше.
Девушка вернулась к машине, и ощущение легкости, дарованное звонком, стало быстро испаряться, вытесняемое томительным, ползучим беспокойством. Оно снова сжало ее внутренности холодными пальцами.
Сколько прошло времени? Она посмотрела на наручные часы, и сердце неприятно екнуло. Тейна не было уже слишком долго. Слишком для простой прогулки, чтобы размять ноги. Хоть он и не был беспомощным ребенком, но этот мир был для него полон своих неизвестных опасностей.
Правильно ли она поступила, позволив ему уйти одному? Для мага, выросшего в стенах цитадели, все здесь было новым, чужим и непонятным. Каждая тень, каждый звук могли таить угрозу, которую он не сумеет распознать. А его собственная ранимая, израненная прошлым душа могла вновь подвести его в самый неподходящий момент.