Пока фамильяр неохотно выкладывал детали, пальцы Леоны все крепче сжимали обивку руля. Она вслушивалась в каждое слово, и с каждым новым предложением в ее голове роились все более тревожные мысли.
Откуда они взялись? Все ли теперь будет в порядке с теми людьми? Не осталось ли каких-то последствий? Что, если слухи все же разлетятся по округе? Внутренний голос язвительно шептал, что новых проблем, вроде расследований или паникующих обывателей, им сейчас не хватало больше всего на свете. Дорога вперед казалась уже не просто путем к спасению, а бегством с места преступления.
— Мне тебя за ручку теперь везде водить, что ли? — прошептала она в никуда, в сторону запотевшего лобового стекла, за которым плясали отражения одиноких фонарей. В ее голосе не было злости, лишь глубокая вымотавшая печаль и сожаление, пронизанное материнской тревогой. — Не нужно было отпускать тебя одного… Я же чувствовала, что это плохая идея.
Эти слова висели в салоне не как упрек ему, а как укор самой себе. Она представила его, вступающего в бой с чудовищем из кошмаров, пока она мирно разговаривала по телефону. И эта мысль была невыносимой. Его мир, со всеми его опасностями, не отпускал их. Он следовал за ними по пятам, и наивно было надеяться, что несколько часов дороги могут это изменить.
Плечи одеревенели, спина затекла, а веки наливались свинцовой тяжестью. С тихим покорным стоном девушка медленно свернула на обочину. Шины мягко зашуршали по гравию, и машина, наконец, замерла, ее двигатель продолжал тихо постукивать, нарушая звенящую тишину ночи.
Леона открыла дверь и вышла наружу. Холодный ночной воздух обжег легкие, заставив вздрогнуть. Она закинула руки за голову и потянулась, чувствуя, как мускулы спины и плеч протестуют, издавая тихое похрустывание. Она стояла так несколько мгновений, запрокинув лицо к небу, пытаясь вдохнуть в себя хоть каплю бодрости, хоть толику сил, чтобы продолжить этот бесконечный путь.
Пустое шоссе простиралось вперед, как бесконечная черная лента, растворенная в бездонном мраке. Асфальт, подсвеченный тусклым оранжевым светом редких фонарей, казался маслянистым и влажным, местами отражая бледный серебристый серп луны, висевший в зените. Царившую тишину изредка нарушал отдаленный рокот одинокой машины. Он нарастал, превращаясь в оглушительный рев, и так же внезапно стихал, растворяясь в глубине спящего леса, словно призрак, унесенный ветром.
С обеих сторон дорогу обступали густые леса, погруженные в непроглядный мрак. Деревья стояли как безмолвные исполинские стражи, их иссиня-черные силуэты едва проступали из тьмы, создавая гнетущее ощущение древней дремлющей силы. Ветер шептал в их спутанных кронах, и этот легкий непрерывный шелест был полон необъяснимой таинственности, словно сами тени перешептывались о чем-то ведомом лишь им.
Порой вдали, на гребне холма, возникала одинокая пара светящихся точек. Они медленно приближались, словно блуждающие огни, на мгновение выхватывая из тьмы клочок обочины и стволы сосен, чтобы затем с рокотом умчаться прочь и кануть в темноте, оставив после себя лишь звенящую пустоту.
И над всем этим — над дорогой, лесом и одинокой машиной — раскинулось безоблачное небо, усеянное мириадами холодных, беспощадно ярких звезд. Они сияли с таким ледяным равнодушием, словно были не просто светилами, а бесчисленными очами, взирающими с непостижимой высоты на затерянную в ночи пылинку, бегущую по тонкой нити асфальта через спящий мир.
Хэнсон бесшумно вернулась на водительское место, притворив дверь с тихим щелчком. Ее взгляд снова прилип к спутнику. В тусклом свете приборной панели его густые темные ресницы отбрасывали легкую дрожь на скулы, словно в такт невидимым сновидениям, что бродили под веками. Тихий, размеренный звук его дыхания казался теперь самым громким, самым важным звуком во вселенной. Ровный такт, под который, казалось, затаилось и стучало само сердце ночи. Бледный лунный свет, пробивавшийся сквозь стекло, мягко ложился на его лицо, выхватывая из полумрака скулы, нос и упрямый подбородок, делая черты одновременно хрупкими и отточенными, как у спящего эльфа из старой сказки.
Рука Леоны сама потянулась к бардачку. Нащупав знакомую упаковку, она осторожно достала несколько влажных салфеток. Аромат зеленого чая, нежный и чистый, едва уловимо вспыхнул в спертом воздухе салона.
Она наклонилась ближе, задерживая дыхание. Кончиками пальцев, боясь прикоснуться и разбудить, она повела прохладной салфеткой по его щеке, смывая засохшие темные дорожки крови. Будь он обычным человеком, вряд ли бы сейчас так спокойно дремал после схватки с порождением кошмара. Но ему, казалось, было все нипочем. Будто боль и усталость были для него старыми, привычными спутниками.