Ее голос звучал как отдаленное эхо из другого, нормального мира, который уже начал рушиться.
Джордж, окрыленный своим «подвигом», с внезапно проснувшимся зверским аппетитом принялся уплетать сэндвич, который она для него приготовила. Он заглатывал куски, почти не пережевывая, и тут же тянулся к телефону, чтобы проверить — не пошли ли первые лайки, не появились ли комментарии. Он не видел в экране отражения собственного испуганного и жадного лица, он видел лишь будущую виральность и заветную галочку «проверенного автора». Буря, которую он сам и вызвал, была для него пока лишь приятным бризом грядущей славы.
***
Богиня скользнула вглубь цитадели, едва касаясь подошвами камня, и растворилась в вечном полумраке. Она без колебаний направилась к массивной, но неприметной лестнице, что вела в подземелья. Шаги эхом отдавались в сыром воздухе, пока она не оказалась перед монолитной каменной дверью, испещренной потускневшими рунами. Легким движением руки Джафи́т открыла ее, и тяжелый камень отъехал в сторону с глухим скрежетом.
Внутри открылась небольшая круглая комната, освещенная лишь призрачным сиянием, исходящим от огромной каменной чаши в центре. Над ней в воздухе медленно вращалась ослепительная сфера, пульсирующая скрытой мощью.
Сбоку раздался резкий металлический лязг, нарушивший гнетущую тишину. Джафи́т равнодушно, с холодным любопытством окинула взглядом помещение. Вдоль одной стены, скованные магическими серебряными цепями, сидели практически все, в ком текла кровь Лáйбриков. Их позы выражали как яростное сопротивление, так и горькое бессилие. Напротив них, вдоль другой стены, сидели, прикованные теми же цепями, несколько божеств. Их сияние померкло, силы иссякли.
— Мерзкая предательница… — прошипела одна из них, Эли́шва.
Ее голос, некогда подобный колоколу, теперь был хриплым и полным ненависти, словно она выплюнула эти слова, как яд.
Джафи́т не удостоила ее даже взглядом. Она бесшумно скользнула мимо остальных пленников, остановившись перед потрепанным Ви́лмотом. Он сидел чуть поодаль, склонив голову так низко, что его лицо было скрыто в тени, а поза выражала не столько поражение, сколько глубочайшую, сосредоточенную усталость.
— Прошу, не сопротивляйся. — Ее голос прозвучал холодно и ровно, без намека на сострадание, словно она диктовала неизменный закон природы. — Будет больно. Но, если воспротивишься, станет еще невыносимее.
Ви́лмот медленно поднял на нее взгляд. В его глазах, помутневших от боли и усталости, не было страха. Вместо этого на его исхудавших пересохших губах проступила кривая усмешка, полная неизбывной горечи и странного прозрения.
— Что бы ты и твой новый господин ни замышляли, — прохрипел он, и каждый звук давался ему с усилием, — знай… что ничего у вас не выйдет. — Он сделал паузу, чтобы перевести дух, и его взгляд стал пронзительным, словно он видел насквозь ее саму. — И тебя… он использует лишь в качестве своего инструмента. И выкинет в ту же секунду, когда ты выполнишь свое предназначение. Ты для него всего лишь расходный материал в великом уравнении власти.
Пальцы Джафи́т впились в волосы мужчины и резко оттянули голову назад, натягивая кожу на лбу. Она оказалась так близко, что он чувствовал ее дыхание, и сквозь стиснутые зубы с шипящей яростью процедила:
— Говори что хочешь, жалкий Хранитель. Но Хáос… Хаос ценит меня. Я — его самый преданный слуга, его правая рука. Я не предам его, как вы все когда-то предали самих себя. И он сдержит обещание, данное мне тысячи лет назад! В этом — единственная истина!
Ви́лмот, испытывая боль, не отвел взгляда. Его глаза, полные не физической муки, а невыразимой жалости и знания, что тяжелее любой пытки, смотрели ей прямо в душу.
— Я знаю, чего ты хочешь, Джафи́т, — прохрипел он. — Я знаю ту пустоту, что ты пытаешься заполнить. Но у всего… у всего есть своя цена. А то, о чем ты молишь его… имеет цену столь высокую, что даже Хáос не в силах ее заплатить. Его природа — разрушение, а не созидание. А даже если бы и мог… — Ви́лмот горько усмехнулся, — …то не стал бы так рисковать ради одной-единственной, пусть и самой ревностной, последовательницы. Ты для него — всего лишь средство. И ты себя исчерпаешь.
— Ты смеешь сомневаться в его могуществе?!
Ее голос прозвучал как удар хлыста, оглушительный и яростный. Пальцы впились в его волосы с такой силой, что, казалось, вот-вот вырвут их с корнем, пытаясь физически вытравить из него саму мысль о возможности иного исхода.
— Нисколько. — Ответ оставался ледяным и невозмутимым, контрастируя с его исступлением. Он не сопротивлялся хватке, принимая боль как данность. — Я не сомневаюсь в его силе. Я сомневаюсь в его власти над тем, что уже обрело свою форму. Мир, что создали Старые Боги, давно живет по своим нерушимым правилам. Он развивается. Он растет. Он дышит. И нарушить законы его мироздания уже не под силу никому. Даже его создателю.