Боги по-прежнему ничего не говорили. Их молчание было красноречивее любых оправданий. Оно было признанием. Признанием самой горькой и унизительной правды.
— Что молчите? — раздался новый голос, резкий и насмешливый, будто скрежет стали по камню. Тáргназ, до этого хранивший гневное молчание, ухмыльнулся. — Где же вся ваша показная напыщенность? Великие небожители, взывающие к поклонению? Или правда вонзилась вам в глотки и не дает излить поток оправданий?
— Пусто тебе, брат мой, — тихо проговорил Ви́лмот, останавливая его. — Они ничего не ответят. Ибо любое их слово будет лишь подтверждением их позора. — Его иссякающие силы, казалось, сосредоточились теперь лишь в одном — в пронзительном, всевидящем взгляде, который он устремил на Джафи́т. — Но ты… Хоть ты и носишь титул Богини, но тьмы и порока в тебе скопилось столько, что хватило бы осквернить всю Эльгрáсию. Твоя любовь не преданность, а болезнь. Ты одержима химерой, что твой больной разум вылепил из страха и гордыни. Ты нестабильна и потому… — он сделал паузу, — …ты умрешь самой жалкой и забытой смертью. И никто ни в одном мире не будет хранить о тебе память. Твое имя станет прахом на ветру истории.
Джафи́т стояла, опустив голову, ее фигура казалась неестественно скованной. Плечи подрагивали мелкими частыми судорогами, а из груди вырывались странные прерывистые звуки. Нечто среднее между сдавленным хихиканьем и удушающим всхлипом. Казалось, ее разум, доведенный до предела, не мог решить, плакать ей или смеяться над всей этой нелепой трагедией.
И тогда комната содрогнулась. Не от удара, а от звука — оглушительного, раздирающего слух хохота, в котором не было ни капли веселья. Это был хохот чистейшего безумия, рвущийся из самой глубины ее искалеченной души. Великая обхватила себя за плечи, впиваясь пальцами в собственную плоть, и запрокинула голову так, что жилы на ее шее натянулись. Ее смех, больше похожий на вопль затравленного зверя, эхом отражался от каменных стен, и от этого леденящего душу звука по коже бежали мурашки даже у тех, кто давно забыл, что такое страх.
Смех резко оборвался, будто кто-то выключил звук. На смену ему пришла тишина, от которой закладывало уши, — куда более жуткая, чем предшествующий ей шум. Джафи́т выпрямилась, дыхание было ровным, а лицо — спокойным. Она аккуратно, почти небрежно, кончиками пальцев стерла единственную слезинку, выкатившуюся из уголка ее глаза.
— Знаешь, а тебе ведь почти удалось напугать меня, — отдышавшись, проговорила девушка. На ее губах играла слабая, почти безмятежная улыбка, от которой становилось еще страшнее. — Думаю, разговоров на сегодня достаточно.
Она резко выставила вперед ладонь. Невидимый удар заставил Ви́лмота прогнуться в дугу, словно его сломали пополам. Из его полуоткрытого рта, из самой сердцевины его существа стала сочиться пурпурная дымка. Густая, наполненная искрами угасающей жизни. Эта субстанция медленно, но неумолимо тянулась к руке Джафи́т и впитывалась в ее кожу, оставляя на мгновение слабые сияющие прожилки.
Мужчина дернулся в безмолвных конвульсиях, издавая лишь хриплые захлебывающиеся звуки. Улыбка Джафи́т становилась все шире, обнажая ровные белые зубы. Она наслаждалась этим. Не просто поглощением силы, а самим процессом страдания, каждой секундой агонии, что читалась в его глазах.
Она чувствовала запах его энергии — терпкий, как мускат, с дымным пряным шлейфом, словно аромат дорогого старого вина, которое томно испаряется на огне.
Увидев, как взгляд Ви́лмота закатывается, а тело обмякает, теряя последние признаки сознания, богиня остановилась. Она медленно, с наслаждением облизнула губы, словно пробуя на вкус остатки его мощи, и повернулась к сфере.
Подойдя вплотную, она протянула руку, и та самая пурпурная дымка, что она поглотила, теперь тонкой послушной струйкой потекла из ее ладони, обволакивая сияющий шар. Энергия вплеталась в его структуру, заставляя пульсировать чаще и ярче, пока последняя ее частица не исчезла внутри, не оставив и следа.
Джафи́т медленно наклонилась к сфере, и ее шепот был полон ядовитого торжества:
— Покажи мне юного Тейна.
Услышав это имя, воздух в камере словно наэлектризовался. Даже обессиленные боги встрепенулись, а цепи зазвенели тихим тревожным хором. Но самым резким был вздох Ви́лмота. Преодолевая невыносимую боль и опустошение, он с нечеловеческим усилием резко поднял голову и уставился на сияющий шар.