Поверхность сферы задрожала, затем прояснилась, показав изображение уютной, залитой солнцем деревни. Картинка сменилась, и вот он — Тейн. Не изможденный беглец, не сломленный юноша, а живой, настоящий. Он стоял, разговаривая с какой-то рыжеволосой девушкой, и на его лице, которое Ви́лмот помнил лишь сосредоточенным или скорбным, сияла беззаботная открытая улыбка. Он смеялся, и этот звук, долетевший сквозь магический инструмент, был самым болезненным ударом.
В груди Ви́лмота сжалось, но не от новой боли, а от внезапного всепоглощающего облегчения, столь острого, что оно стало почти невыносимым. Тейн жив. Он цел. Он в полном порядке. И этот миг безмятежного счастья на его лице был одновременно величайшим утешением и самой изощренной пыткой, ведь теперь Джафи́т видела его тоже.
Тáргназ, не отрываясь, смотрел на сферу, и его обычно непроницаемое лицо исказила гримаса сдавленной агонии. Губы его сжались в тонкую белую линию. Почему-то именно сейчас, глядя на беззаботного сына, которого он не видел таким никогда, его накрыла волна такого всепоглощающего стыда.
Он любил своего сына. Эта любовь всегда горела в нем яростным неугасимым пламенем. Но он не умел заботиться. Не умел проявлять нежность. В его мире, выкованном из льда и стали, любовь выражалась лишь в готовности сделать объект этой любви сильным, несокрушимым, способным выжить в любых условиях. И потому он был жесток.
Каждый крик Тейна от боли, каждый слезный взгляд, каждый подавленный стон — все это разрывало его собственную душу на клочья. Но он стоял недвижимо с каменным лицом, веря, что каждый глоток яда и каждая унизительная насмешка куют в мальчике тот самый стальной стержень, без которого род Лáйбриков падет.
И лишь сейчас, видя, как его сын по-настоящему счастлив вдали от него, Тáргназ с ужасающей ясностью понял, насколько же он был слеп и глуп. Он принял шлак за сталь, а слом — за закалку. Он пытался построить неприступную крепость, а возвел лишь холодную пустую башню одиночества, из которой его сокровище сбежало при первой же возможности.
Но сделанного не воротишь. Ни один яд не мог сравниться по горечи с этим осознанием. Его сын, его чадо, его надежда и наследие… теперь терпеть не может собственного отца. И этот приговор, вынесенный ему его же прошлым, был страшнее любых цепей.
Слабым здесь был только Тáргназ, скованный тисками собственных извращенных представлений о силе и долге. А Тейн, вопреки всей этой жестокости, вырос по-настоящему сильным. Но сила эта была куплена непомерной ценой.
Ценой глубоких неисцелимых травм и всепоглощающего одиночества, что стало его второй кожей.
Даже его родной дядя, Ви́лмот, со всей своей искренней заботой не смог заполнить эту зияющую пустоту. Его попытки были островком тепла в ледяном океане, но они не были способны растопить лед, намерзший за годы. Быть с юным заклинателем постоянно Ви́лмот не мог. Узы долга и иные обязательства разводили их по разным углам жестокого мира. И он не знал всего. Не знал всей полноты ужаса, что день за днем разворачивался в стенах большого, холодного и по-настоящему страшного дома Лáйбриков.
А когда узнал — было уже слишком поздно. Юный хранитель к тому моменту уже прошел через все в одиночку. Он выстроил свои собственные, неприступные стены и научился обходиться без помощи и спасения. Предложение поддержки теперь было бы не спасением, а лишь горьким напоминанием о том, что прийти она могла лишь тогда, когда в ней уже не было нужды.
Джафи́т тихо хихикнула. Она бросила последний томный взгляд на застывшее в сфере изображение, на улыбку, которую она была намерена стереть.
— Скоро встретимся, мой милый Тейн, — промурлыкала она, развернулась и вышла из комнаты, не оглядываясь на своих пленников.
Тяжелая каменная дверь с грохотом захлопнулась за ее спиной, оставляя позади лишь отзвук шагов, зловещее эхо ее обещаний и леденящий душу страх за судьбу юного заклинателя.
Акт III. Невинный цветок
Они остановились в небольшом неприметном городке, что попался им на пути, словно мираж на пыльной ленте шоссе.
Ру́вик сидел на плече хозяина, искусно прячась в чаще его темных волос от любопытных и потенциально опасных взглядов местных жителей.
— Почему я начал понимать их язык? — тихо, почти себе под нос, спросил Тейн, склонив голову к фамильяру, чтобы его не услышали прохожие.
В его голосе сквозило не столько недоумение, сколько настороженность, будто он обнаружил в себе необъяснимый и, возможно, нежелательный симптом.