— Не моя вина, что я оказался в мире, про который не знаю ровным счетом ничего! — парировал Лáйбрик.
Он скрестил руки на груди, отгораживаясь от упреков.
— Вот именно! — воскликнул фамильяр, запрыгав на его плече так, что пряди волос колыхнулись. — Ты, считай, один в совершенно чужом и враждебном месте! И при этом умудрился потерять бдительность! Позволил какому-то щенку с коробочкой запечатлеть себя!
— Раз уж ты такой умный, — обиженно пробормотал заклинатель, отводя взгляд в сторону, — вот и направляй меня. Я же ничего не понимаю в этих… технологиях и обычаях.
— Мне тебя что, всю жизнь поучать? — возмутился комочек, и его голос на мгновение стал громче и пронзительнее. — Не забывай, кем я являюсь! Я — часть твоей же души, твоя отраженная мудрость, которой рано или поздно придется снова слиться с тобой воедино! Сегодня я есть, а завтра… завтра меня уже может и не быть. Ты уже давно не тот ребенок, что прятался в библиотеке. Ты должен сам учиться! Набивать шишки, ошибаться, падать и делать из всего этого выводы! Я могу быть твоим компасом, но идти ты должен сам!
Тейн промолчал. Гнет этой тишины был красноречивее любых слов. Он понимал, что Ру́вик прав. Каждая нота в его голосе звучала горькой истиной, от которой некуда было деться. Но от этих слов на душе стало тяжко и тоскливо, будто на нее опустилась свинцовая пелена.
За время, проведенное вместе, фамильяр стал для него куда большим, чем просто духовным проводником. Он был вторым, пусть и ехидным, наставником, голосом разума в кромешной тьме и, что самое главное, первым и единственным настоящим другом. В тех ледяных залах Эргрáда, где каждое слово оборачивалось ловушкой, а каждое доверие — ошибкой, лишь этот сияющий комочек света оставался единственным существом, с которым он мог быть собой. Без масок, без страха, без необходимости казаться сильным.
И мысль о том, что в один не самый прекрасный день этот насмешливый мудрый голос должен будет раствориться в его собственной душе, — пугала его до дрожи. Лáйбрик отчаянно не хотел об этом думать, отгонял эти мысли, как назойливых мух. Ведь сам факт, что Ру́вик не исчез мгновенно после того, как осколок сердца Црáлхела слился с его собственным, уже был аномалией. Нарушением всех известных ему законов и пророчеств. Эта странность, эта отсрочка была одновременно и подарком, и самым изощренным мучением. Ведь она давала ему вкус дружбы, которую он однажды будет обязан похоронить в себе самом.
— Не печалься ты так. — Голосок Ру́вика прозвучал мягче, потеряв свой привычный ехидный оттенок. Он прильнул к щеке Тейна. — Пока я здесь, буду помогать тебе всем, чем смогу. Но тебе все равно нужно учиться. Учиться стоять без чьей-либо поддержки. Быть независимым не только от чужой помощи, но и от чужого мнения.
— Я знаю, знаю, — тихо ответил юноша. — Благодарю за наставления.
— Не стоит, — прозвучал ответ. — Это мой долг. Как верного помощника… и друга.
В этих словах не было высокомерия или покорности. Было простое, ясное признание: их связь — не только магия, но и выбор. Выбор быть рядом, несмотря ни на что. И в этой хрупкой сияющей точке, затерянной в грязном переулке чужого мира, Тейн почувствовал, что, пока Ру́вик с ним, он способен вынести даже мысль о грядущем расставании.
Лео вернулась в переулок спустя от силы минут двадцать, ее шаги отдавались от стен быстрым эхом. Увидев, что юноша все еще ждет на месте, прислонившись к стене в тени, как она и велела, девушка облегченно выдохнула, сбрасывая с плеч невидимое напряжение. Молча она протянула ему бумажный пакет.
— Я купила тебе одежду. Тебе стоит переодеться. Сейчас.
Тейн отшатнулся, будто ему предложили примерить ядовитые лианы. Его лицо выразило полное и немое непонимание. Что могло быть не так с его рясой?
— Зачем мне это? — Его голос прозвучал резко, он скрестил руки на груди. — Что не так с моей одеждой?
— Послушай, — вздохнула Леона, в голосе зазвучали нотки усталого терпения, с каким говорят с капризным ребенком, не видящим очевидной опасности. — Ты слишком сильно выделяешься. Я пытаюсь сделать как лучше, чтобы не навлечь на нас еще больше проблем. — Она выудила из пакета толстовку темно-серого, мышиного оттенка. — Может, поначалу тебе это покажется непривычным и не таким удобным, но так будет безопаснее. Я постаралась выбрать что-то нейтральное. Смотри, — она тряхнула вещью, — здесь даже есть капюшон. Если ты накинешь его на голову, это поможет скрыть твое лицо. Тебя будет сложнее узнать, понимаешь?
Одежда этого мира казалась ему не просто чужой — она была воплощением вульгарной практичности, лишенной какого-либо намека на достоинство и символику. Сам факт того, что ему придется облачиться в эти мягкие безликие тряпки, воспринимался как личное оскорбление и болезненный удар по его гордости.