Машина плавно свернула на подъездную дорожку, и тут же изменился звук — ровный гул асфальта сменился настороженным шуршанием шин по серому гравию. Она медленно проползла несколько метров и замерла на почти пустынной парковке, где стояла всего пара машин. Тейн и Леона зашли внутрь гостиницы и подошли к стойке администратора. Девушка протянула несколько мятых купюр:
— Нам один номер. На день.
Она почувствовала, как по щекам разливается горячий румянец, и, потупив взгляд, торопливо добавила:
— С отдельными кроватями.
Послышался монотонный стук пальцев по клавиатуре, пока администраторша, щурясь, водила взглядом по экрану. Воздух в маленьком фойе пах пылью и старым ковром. Наконец, раздался финальный щелчок, и девушка, не глядя, протянула Леоне два ключа с массивными брелоками и жестом указала вглубь коридора.
Их пристанищем на ближайшее время оказалась небольшая комнатка, где будто сам воздух был экономно распределен. Белоснежные, чуть пожелтевшие у потолка стены отражали мягкий безжизненный свет от единственной лампы под абажуром. Деревянный пол, храня память о тысячах шагов, предательски поскрипывал на нескольких половицах, но все же пытался создать иллюзию домашнего тепла.
Две аккуратно застеленные кровати стояли вдоль стен, словно не решаясь приблизиться друг к другу, разделенные окном, которое находилось ровно по центру. Через него в комнату просачивался приглушенный свет угасающего дня, ложась бледным прямоугольником на округлый столик, заваленный глянцевыми брошюрами с улыбающимися лицами. Постели были застелены безмятежно-белым накрахмаленным бельем, а в изголовьях лежали сложенные пушистые пледы.
— Я скоро вернусь, — бросила Леона через плечо, уже доставая из спортивной сумки сверток с чистой одеждой.
Дверь ванной комнаты закрылась за ней с тихим щелчком, отсекая внешний мир.
Под прохладными струями душа она, наконец, позволила себе расслабиться. Вода омывала кожу, смывая не только дорожную пыль и пот, но и липкую пленку накопившегося стресса. Она стояла, запрокинув голову, чувствуя, как капли, словно крошечные массажеры, стекают по онемевшим плечам и спине, унося с собой тяжесть последних дней.
Этот монотонный шум воды стал белым шумом, заглушающим навязчивый гул тревожных мыслей. Здесь, в этой кафельной клетке, не было ни чужих вселенных, ни преследующих взглядов, ни ответственности за мага за стеной. Лишь она, вода и сиюминутное, хрупкое ощущение свежести и легкости, медленно заполнявшее ее изнутри.
Она не спешила, растягивая момент, зная, что это ее личное крошечное убежище. Краткая передышка, чтобы стряхнуть с себя груз происходящего, перевести дух и снова надеть маску собранности, прежде чем выйти обратно к реальности, полной новых вызовов.
Дверь ванной открылась, выпустив клубы пара, в которых танцевали ароматы мыла и шампуня. Леона вышла, ощущая кожей прохладу комнатного воздуха. Она чувствовала себя не просто чистой, а перерожденной. Длинные рыжие волосы были закручены в тюрбан из белого ворсистого полотенца, с которого на плечи и спину медленно скатывались тяжелые капли, оставляя темные расплывчатые следы на ее просторной, бесформенной футболке.
— Как же… хорошо. — Она рухнула на ближайшую кровать, пружины жалобно заскрипели под весом. — Сейчас немного передохнем и сходим перекусить, хорошо?
Ее голос был приглушенным, уставшим, но в нем уже не было прежней дрожи.
Тейн, до этого молча наблюдавший за пейзажами за окном, повернулся. Его взгляд скользнул по мокрым пятнам на ее футболке, по капле, застывшей на ключице.
— Хочешь, я высушу твои волосы?
Не дожидаясь ответа, он скользнул с кровати и извлек свой посох из потертого чехла. Дерево на мгновение впитало в себя тусклый свет комнаты. Он не произнес ни слова, лишь слегка, почти невесомо, стукнул навершием о скрипучую половицу.
И в тот же миг влага испарилась. Не с шумом фена и вихрем горячего воздуха, а тихо и мгновенно. Полотенце на голове Леоны внезапно стало просто сухим куском материи, а ее волосы, теперь легкие и рассыпчатые, мягко упали на плечи, излучая едва уловимый запах чистоты.
Тейн так же молча убрал посох обратно и лег на свою кровать, уставившись в потолок. В воздухе повисло неловкое молчание, нарушаемое лишь тихим дыханием и отдаленным гулом машин за окном.