— Ты скажешь, что вернулась домой. Что нашла силы признаться. А все остальное… — он слегка пожал плечами, — …можно объяснять постепенно. Или не объяснять вовсе. Разве твое возвращение не главное?
— Но они будут задавать вопросы! — В голосе снова промелькнула паника. — Об учебе. О работе. О жизни. О будущем. А какое у меня будущее? Я даже не представляю, что будет завтра!
— Никто не представляет, что будет завтра, — отозвался Тейн. — Даже я со всей своей магией. Будущее — это туман, будь то в Эльгра́сии или здесь. Мы можем лишь выбирать, с кем идти через этот туман. — Он ненадолго замолк. — Ты боишься их осуждения. Но разве то, что ты пережила, пройдя через все это со мной… разве это не сделало тебя сильнее? Силу не всегда измеряют золотом или статусом.
— А… а если они не поймут? Если решат, что я сошла с ума?
— Тогда, — Тейн произнес это с легкой, едва уловимой улыбкой, — у тебя есть надежное алиби. Ты можешь попросить меня продемонстрировать пару заклинаний. Думаю, это станет весьма… убедительным аргументом.
Хэнсон фыркнула сквозь слезы, и в воздухе на мгновение повеяло той самой цветочной свежестью.
— Ужасный совет, — прошептала она, но уголки ее губ дрогнули. — Ладно. Ладно, может, ты и прав. Может… Может, я просто слишком долго бежала. Пора остановиться.
— Мы остановимся, — поправил он мягко. — Ты не одна теперь. Помнишь?
Она кивнула, снова уронив взгляд на свои руки, но теперь уже с другим выражением — не безысходности, а тихого, трудного принятия.
— Спасибо, — выдохнула она. — За то, что выслушал. И… за то, что веришь.
— Это ведь то, что я и должен делать. Как верный спутник. И… — он ненадолго замолчал, — …возможно, друг.
Акт III. Иллюзия покоя
Солнечный свет падал из окна ровным прямоугольником на пол, задевая край кровати, где лежал Тейн. В его руке, поднятой на уровень глаз, медленно вращалась изумрудная брошь. Лучи играли в глубине камня, высекая из него теплые, живые блики. Тейн перевел взгляд на спящую Леону. Она лежала на боку, отвернувшись к стене, ее плечи поднимались и опускались в медленном, умиротворенном ритме. Прядь рыжих волос, выбившаяся из-под одеяла, казалась почти огненной в потоке дневного света. В этой тихой, залитой солнцем комнате, где в воздухе висели пылинки, танцующие в световых столбах, его мысль обрела болезненную четкость.
В Эльгра́сии у Тейна была лишь краткая, обманчивая передышка — иллюзия свободы, растянувшаяся до десяти лет. Но в тот день, когда осколок сердца Цра́лхела избрал его своим новым хранителем, детство мальчика было похоронено заживо. Его прервали и аккуратно извлекли из него, как ненужный орган, заменив грузом тяжелее любых лет.
Пока его братья и сестры, такие же Ла́йбрики по крови, но свободные от клейма избранности, предавались обычным радостям, Тейн уже учил язык тишины в библиотечных залах. Его «игры» были расшифровкой древних свитков, а «приключения» — странствиями по выцветшим картам. Его родня могла путешествовать к сияющим шпилям или бродить по туманным долинам. Для него же весь мир сузился до страниц фолиантов и полотен бродячих художников, что изредка появлялись при дворе. Города, которые он не посетит, и моря, бриз которых не почувствует на своей коже, жили лишь в чужих описаниях и мазках краски на холсте.
Но он не жаловался. Жалоба была бы непозволительной слабостью, трещиной в броне. «Так нужно» — эта фраза стала мантрой, колыбельной и приговором. Ее вбивали в его сознание методично, день за днем, словно вдалбливая клин в молодое дерево, чтобы задать ему «правильное» направление роста. Нужно роду. Нужно Эльгра́сии. Нужно для равновесия сил. Его личные «хочу» растворились в всепоглощающем «должен», даже не успев сформироваться. И к семидесяти годам он уже не мог отделить одно от другого. Желание стало синонимом долга, а мечта — синонимом предопределенного пути. Он смотрел на картину города и чувствовал не тоску, а обязанность однажды его защитить. Он читал о древних битвах и видел не драму, а учебное пособие. Его детство не украли — его перепрограммировали. И самым страшным было то, что он искренне верил, что так и должно быть.
А этот мир… Здесь день начинался не с молитвы или тренировки, а с миллиона возможностей. Человек мог быть кем угодно. Неопределенность была не проклятием, а нормой. Эта мысль ослепляла и пугала одновременно. Как выбрать путь, когда перед тобой не коридор, а бескрайнее поле? И как потом не сломаться, осознав, что выбрал не ту тропу, и винить в этом лишь себя, а не волю богов?
Он снова посмотрел на брошь, затем на Леону. Она бежала от бремени своего выбора, от страха ошибиться. А он… Он, возможно, бежал бы от этой оглушительной свободы. Потому что груз собственных решений тяжелее любого предначертания.