За окном слышался отдаленный гул машин, чьи-то голоса, жизнь, которая шла своим чередом, не требуя эпических подвигов. Впервые вопрос в его голове звучал не «как выжить?», а «кем я мог бы стать?». Ответа не было. Лишь теплый солнечный луч на полу, ровное дыхание спящей девушки и тихий незнакомый покой обычного дня.
— Ты можешь отказаться от этого всего, — послышался голос Ру́вика.
Комочек света спрыгнул с плеча юноши на прохладное покрывало, устроился напротив и пристально, снизу вверх, всматривался в хозяина — прямо в душу.
— О чем ты? — спросил Тейн, отводя взгляд от броши к фамильяру. В его голосе прозвучало усталое раздражение.
— От своего предназначения. От долга. От всей этой ноши по спасению Эльгра́сии. Ты можешь просто… перестать, — пояснил Ру́вик.
— Не могу. — Голос Тейна был плоским, выжженным. Он сунул брошь в карман штанов, словно пытаясь спрятать и этот разговор. — У меня нет выбора.
— Ты так говоришь потому, что тебе это вбили в голову с пеленок? — не отступал комочек, его голос стал тише, но острее. — Или потому, что ты сам этого хочешь? Скажи честно. Только себе.
Тейн издал хриплый сдавленный стон, словно от физической боли. Он откинулся на подушки и накрыл лицо ладонями, пальцы впились в кожу лба. В залитой солнцем комнате его фигура вдруг сжалась, стала меньше.
— Я не знаю, ясно?! — Его голос прорвался сквозь пальцы, полный неожиданной кипящей ярости, направленной не на Ру́вика, а на самого себя. — Не знаю! Я делаю это потому, что так надо. Потому, что иначе нельзя. Потому, что если не я, то кто?
Он замолк, тяжело дыша. Сказанное вслух «не знаю» повисло в воздухе — страшное и облегчающее одновременно. Эти два слова разрушали все здание его личности, возведенное годами послушания.
— Кому это «надо»? — Каждое слово било точно в цель. — Тем, кто всю жизнь вытирал о тебя ноги? Всему роду Ла́йбриков, который смотрел сквозь тебя, как сквозь пустое место? Отцу, который с малых лет вливал в тебя яд, не моргнув глазом?
Тейн снова сжался, его пальцы впились в ткань капюшона, натянутого до переносицы. Он зажмурился, пытаясь отгородиться от этих слов, от этой правды, что резала глубже любого клинка.
В голове гудело, билось, выстукивая одну мысль: «Не хочу слышать, не хочу, не хочу!»
Мир, и без того расколотый, теперь сходил с ума изнутри, и в этом хаосе не оставалось ни одной прочной точки опоры.
Затем в его сознании, вопреки всему, возник образ: суровые, но мягкие глаза, рука, легшая на плечо в редкий миг одобрения. Дядя Ви́лмот. Тейн разжал пальцы, опустил руки на живот, стараясь унять дрожь.
— Я делаю это… для одного человека, — выдохнул он. Голос был тихим, но уже без прежней ярости. Он посмотрел на Ру́вика сквозь ткань капюшона. — Ты знаешь, о ком я. Потому что он… он верит в Эльгра́сию и любит ее.
— А ты уверен в этом? Уверен, что его любовь была к миру, а не к идее мира? К порядку, который он знал, а не к тому, что могло бы быть?
— Не знаю, но…
Тейн замолчал, закусив губу до боли. Он снова достал из кармана брошь. Зеленый камень, теплый от его тела, лежал на ладони, отражая скупой солнечный свет. В его глубине не было ответов, лишь молчаливое напоминание.
— Мне кажется… все так и есть.
Он говорил не разумом, а израненным сердцем, цепляясь за эту веру как за последний обломок в бушующем море.
— «Кажется» — слабая опора для судьбы мира, хранитель, — мягко произнес фамильяр. — Но если эта опора — все, что у тебя есть… то, возможно, пока ее достаточно. Просто помни, что однажды тебе придется проверить ее на прочность. И ответить себе не «кажется», а «знаю».
Они спустились перекусить в столовую на первом этаже гостиницы — длинное низкое помещение с запотевшими окнами в рамах, которые, кажется, не открывались с прошлого десятилетия. Воздух был густым и неподвижным, пропитанным запахом старого растительного масла, пережаренного лука и слабой попыткой перебить все это хлоркой. Пластиковые скатерти в мелкий синий цветочек местами побелели от многочисленных протираний, а ноги слегка липли к линолеумной плитке с потускневшим узором. Заказав у сонной официантки два незамысловатых блюда, они заняли столик в углу, под полкой с искусственным плющом.
Пока Леона рассеянно просматривала меню, Тейн погрузился в созерцание окружающей его действительности. Массивные темные балки под потолком, грубая штукатурка на стенах, тусклые бра в виде фальшивых светильников. Архитектура была бледной, уродливой пародией на популярную таверну в Эргра́де. Там балки были настоящими, вековыми, пропитанными дымом очага и запахом хмеля. Там шум стоял такой, что слова тонули в общем гуле, а не висели в воздухе тяжелым неловким молчанием, как здесь.