Воспоминание нахлынуло само, яркое и горькое. Вирги́л, его старший брат, однажды протащил юношу туда под предлогом «испытания характера». Впервые Тейн попробовал темный эль с горьковатым послевкусием, от которого щипало язык. Он выпил не так много, но достаточно, чтобы мир накренился и стал теплее, а скованность в плечах — чуть меньше. Тейн вернулся домой не то чтобы пьяным, но… легким. Одурманенным не столько хмелем, сколько чувством принадлежности к чему-то простому и шумному. Последовавшее наказание было суровым, но даже под ударами розог он, стиснув зубы, ни о чем не жалел. Тот вечер был одним из редких щелей в броне его предназначения, через которые пробился луч чужой, нормальной жизни.
Почти неуловимая улыбка тронула его губы, но тут же растаяла, как пятно света на грязном полу. Леона заметила вспышку эмоции на его лице и ее мгновенное угасание, но ничего не сказала.
Вскоре официантка принесла их заказ, поставив тарелки с глухим стуком о пластиковую поверхность стола. Перед Тейном оказалась стопка золотистых вафель, от которых исходил легкий пар, и небольшая пиала с густым рубиновым клубничным джемом, сверкавшим словно драгоценный камень. Рядом стояла кружка с травяным чаем, от которого тянуло тонким ароматом чего-то цветочного — запах, совершенно чуждый тяжелым пряным отварам Эргра́да.
Тейн на мгновение замер, его взгляд скользнул с тарелки на Леону. Она ела спокойно, погруженная в свои мысли. Он же, прежде чем начать, снова тихо принюхался, как бы проверяя еду на скрытую угрозу, — старая привычка, въевшаяся в плоть. Затем, с непривычной осторожностью, он отломил вилкой небольшой треугольник вафли, обмакнул его в джем, следя, чтобы капля не упала, и поднес ко рту.
Первым пришло ощущение текстуры — хрустящей корочки снаружи и мягкой, почти воздушной сердцевины внутри. Затем вкус. Сладкий, но не приторный, с легкой кислинкой ягод и ванильной нотой теста. Это был взрыв простого, ничем не омраченного удовольствия на его языке, привыкшем к безвкусной похлебке, лечебным отварам или строго дозированной функциональной пище хранителя.
Его глаза, широко распахнувшись, сверкнули чистым, почти детским изумлением. Он замер на секунду, будто пытаясь осмыслить это ощущение. А потом, отбросив всю осторожность и остатки чопорности, просто набросился на еду. Он с жадным, искренним наслаждением погружался в каждый кусок, отламывая новые, макая их в джем, запивая глотками ароматного чая. В этот момент он не был хранителем, беглецом или носителем древней силы. Он был просто голодным юношей, впервые познавшим радость горячих вафель с клубничным вареньем в придорожной забегаловке.
— Осторожнее, а то подавишься еще. — Леона, наблюдавшая за ним украдкой, не смогла сдержать легкой, теплой улыбки. — Мы никуда не торопимся.
Тейн, услышав ее слова, замедлил свой порыв, но глаза его все еще сияли. Он аккуратно положил вилку, сделал глоток чая, чтобы прочистить горло, и снова посмотрел на остатки вафли на тарелке с почтительным изумлением.
— Это просто… — Он покачал головой. — Я не знаю таких слов. В Эргра́де еда была тем, что поддерживало жизнь. Или просто лекарством. Или испытанием. Она не была… вот этим.
Он ткнул вилкой в сторону тарелки, как бы указывая на сам феномен вкуса, не обремененного скрытым смыслом.
— Рада, что тебе нравится. — Ее улыбка стала шире, теплее. В голосе звучала неподдельная радость, ей нравилось дарить ему эти простые открытия. — Если захочешь — можешь заказать еще порцию. Или попробовать что-то другое.
Тейн задумался, взгляд на мгновение стал отсутствующим, будто он взвешивал не возможность съесть больше, а само право на такую бездумную роскошь. Затем он тихо выдохнул и отодвинул тарелку, почти очищенную до блеска.
— Нет, я наелся. Спасибо. Было вкусно.
— Пф, это ты еще не пробовал яблочный пирог моей мамы, — махнула девушка рукой, стараясь говорить небрежно. — Вот там уж точно за уши не оттащишь. Он тает во рту, а корица…
Она замолчала, поймав его внимательный, заинтересованный взгляд. И тут же спохватилась, что снова заговорила о доме. Но на этот раз не с тоской, а с чем-то вроде тихой гордости и предвкушения.
Тейн не ответил, лишь кивнул, представляя себе этот невиданный пирог. В его груди, рядом с привычной тяжестью долга и тревоги, появилось новое, крошечное и теплое чувство — смутное, почти пугающее желание однажды этот пирог попробовать.