Боже, я как сержант на стройке ГУЛАГа, но по-другому они не понимают. "Добровольно-принудительно" – наш девиз. Главное – начать.
Работа закипела с опасливой энергией. Страх перед Алисой – и смутное любопытство – двигали людьми. Она не стояла в стороне. Взяла лом, показала, как бить в асфальт под стойки. Руки привыкли к весу «Взломщика», лом казался игрушкой, а если раздать людям красной пыли, то и отбойных молотков не нужно
– Ты! – я ткнула пальцем в долговязого рейдера, который неловко держал пилу. – Не так! Держи ровно, веди плавно. Ты же ствол чистишь не рывками? Вот и тут так же. Точность! Черт возьми, я учу их пилить доски, как стрелять, но работает. Вижу, как щелкает в глазах: "Ага, как затвор собирать". Идиоты, но мои родные идиоты.
День Третий
Вечный дождь превратил площадку в болото. Брезент намок, стал неподъемным. Бетон в ямах не схватывался. Люди ходили по колено в грязи, лица были мрачнее тучек. Ворчание нарастало.
Проклятая влага. Все разъедает, все портит. Как твари. Может, сдаться? Сказать Леону, что не вышло… Нет. Черта с два. Я не отступлю.
– Швеи! – я крикнула в сторону группы женщин, робко наблюдавших с крыльца. – Хватит глазеть! У вас иглы есть? И прочные нитки? Идите сюда, помогите с этим… полотнищем! Развернуть, просушить под навесом, проверить на дыры. Залатать. Используйте ту самую просмоленную нитку, что для рюкзаков. Чтоб намертво!
Они шьют бронежилеты. Залатают и брезент. Все то же оружие, только… мирное. Странно.
И тут случилось чудо. Молодая швея, Машка, та самая, что спорила с рейдером о приоритетах, неуклюже пыталась развернуть тяжелый мокрый брезент. Поскользнулась. Рухнула плашмя в лужу. Все замерли, ожидая взрыва ярости от Кровавой леди. Но Алиса… фыркнула. Короткий, хриплый звук, больше похожий на кашель.
– Элегантно, – процедила я, подходя. – Встань. Отряхнись. И тащи этот тряпка-город вместе с другими. Дворф! Найди ей сухие портянки, а то простудится нашу главную по заплаткам.
Она улыбнулась? Нет, бред. Просто гримаса. Но… Машка встала, вся в грязи, и вдруг хихикнула. А за ней – еще пара швей. Потом заржал какой-то рейдер. И напряжение… лопнуло. Как пузырь. Работа пошла веселее.
День Седьмой
Каркас стоял – монументальный, пропитанный зеленью против коррозии, залитый бетоном. Брезент, залатанный и промасленный, был туго натянут, как барабан. Дворф творил чудеса в импровизированной "будке киномеханика" – ящике из-под снарядов, обитом рубероидом и системной изоляцией против влаги. Оттуда тянулись провода к мощным колонкам, снятым с разбитого "хаммера".
– Готово, шеф, – Дворф вылез, вытирая руки о засаленную робу. Его обычно каменное лицо светилось детской гордостью изобретателя. – Ток дай – запоет. И светить будет. Даже в ливень. Проверено.
Я осмотрела "кинозал". Грубые скамьи из досок и ящиков. Навес над зрителями из прорезиненного брезента. Стены – из тех же панелей, что и дома "Парижа". Никакого пафоса. Функционально. Крепко. Как все здесь.
Похоже на блиндаж. Но… наш блиндаж. Где вместо пулеметов – проектор. Странное чувство. Не триумф. Не удовлетворение от выполненной задачи. Что-то… теплое. Глупое.
***
Дождь стучал по навесу кинотеатра, как будто пытался заглушить титры, всплывающие на самодельном экране из промасленного брезента. "Леон". Имя ударило тише, чем выстрел "Взломщика", но глубже. Я сидела в последнем ряду, на ящике из-под патронов, спрятавшись в тени, будто на засаде, но оружия в руках не было. Только кулаки, сжатые на коленях до побеления костяшек.
Ирония. Смотреть про киллера-одиночку, когда сама... когда мы...
Кадр за кадром прожигало сознание. Незнакомка в дверях. Девочка с глазами полными боли и гнева. Стальной человек, который убивает хладнокровно, но учит жить. Учит чистить лимоны. Учит не оставлять следов. Учит быть невидимым. Учит... заботиться.
Мать моя... Это же... мы. Искаженное. Без мешков с головами. Без вечного дождя Мешка. Но суть...