Я видела, как Матильда цепляется за Леона, как он становится ее скалой, ее единственной защитой в жестоком мире. Видела ее ярость, ее желание мести, ее попытки быть "крутой". И видела его – методичного, безжалостного, но... не бросающего. Дающего шанс. Делающего из потерянной девочки не просто убийцу, но... человека, который может чувствовать. Пусть через прицел.
Две Алисы...
Одна – та, что в логове работорговцев, с перекошенным от ужаса и ненависти лицом, готовая умереть или убить. Другая – "Кровавая леди", тень с винтовкой, холодный инструмент Леона-наставника. Они рвали меня годами. Первая кричала о боли, о несправедливости, о мести. Вторая глушила крики ледяной дисциплиной, фокусировкой на цели, цинизмом выживания. Они боролись в одной душе, как звери в клетке.
Но тут, в гулкой тишине импровизированного зала, под мерцающий свет проектора Дворфа, что-то щелкнуло. Не громко. Тихо. Как затвор хорошо смазанного "Пигмея". Две тени на экране – девочка и киллер. Две части меня. Они... не боролись. Они обнялись. Нежная сцена с растением, смешной костюм... Это была не слабость. Это была сила. Сила признать, что можно быть стальным клинком и хранить что-то живое внутри. Что наставник, этот ледяной призрак, может быть не только кузнецом оружия, но и... прикрытием. Якорем. Отцом, который не бросит, даже когда мир горит.
Спасибо, Леон... Фильму. Вот она – сила. Не в свинце и крови. В этом. В умении увидеть свое отражение в вымысле и не сломаться. А понять.
Ком подкатил к горлу. Горячий, колючий. На глазах выступила предательская влага. Я вскочила. Быстро, бесшумно, как учили. Не дожидаясь финала. Не дожидаясь, пока Леон экранный скажет свое последнее "Это... от Матильды". Я знала, чем это кончится. Знание жгло.
Уйти. Сейчас. Пока не разрыдалась здесь, на глазах у всех. "Кровавая леди" не плачет. Но Алиса... Алиса может.
Я выскользнула из зала, как тень. Дождь хлестнул по лицу, смешиваясь со слезами, которые текли беззвучно, но яростно. Не от горя. От... освобождения. От странной, щемящей радости. Я бежала не от чего-то. Бежала к.
В свой дом. Свой уютный домик. Свои сорок пять квадратов тишины.
Дверь захлопнулась за спиной. Темнота. Только свет уличного фонаря тускло струился в окошко. Я прислонилась спиной к прохладной стене, дрожа всем телом. В руке – плейер. Cayin N6. Его подарок. Дар от "отца". Я тыкала дрожащими пальцами, ища... не Сироткина. Ищущее колесико щелкало. Нужна была одна песня. Та, что про лестницу до месяца. Танец в невесомости. Вместе.
Тык.
Тихие, чистые ноты полились из наушников, заполняя тишину, заполняя меня. Не заглушая чувства, а обрамляя их. Гармония. Не идеальная, как в фильмах. Хриплая, с царапинами, как наша жизнь. Но – гармония.
Я стояла в темноте, слушая музыку, чувствуя, как слезы высыхают на щеках, оставляя лишь легкую стянутость кожи. И внутри... внутри была сила. Огромная, спокойная, как океан после шторма. Знакомая мощь "Взломщика", но без привычной ярости. Без зуда в пальцах, требующего спускового крючка. Без черной дыры ненависти, пожиравшей все вокруг.
Созидать. Спасать. Строить.
Слова проступали в сознании, как четкие буквы на карте. Не мечта. План. Не для себя одной. Для них. Для этих швей, рейдеров, новичков, профессора Франка. Для всех, кто сидел сейчас в кинотеатре, забыв на час, что они в аду. Чтобы они перестали быть просто "Мирняком" – серой массой выживающих. Чтобы стали жителями. Людьми со своими домами, своей музыкой, своим кино. Со своим кусочком неба, пусть и натянутого на брезент.
Сила без ярости. Сила, чтобы поднимать стены, а не сносить головы. Чтобы давать шанс, а не выносить приговор. Сила, которую дал мне он. И Леон из фильма. И Леон... мой.
Музыка играла. За окном шелестел дождь Мешка. А в моих сорока пяти квадратах тишины и света от плейера рождался новый мир. И я знала – я достаточно сильна, чтобы его построить. Один кирпич. Один выстрел по тьме. За раз.
В этих городах
Мы могли бы стать
Выше домов
Выходи, идём
Дышать огнём
Всё вокруг горит