«Тщеславие. Грех революционера. Грех паука, уверовавшего в собственную непогрешимость», – пронеслось у меня в голове. Он говорил. Говорил о тонкостях перенаправления потоков, о дублирующих серверах, замаскированных под склады, о «белых» и «черных» списках пользователей, о том, как использовал наши же чистки для маскировки своих операций. Он не просто признавался. Он хвастался. Его голос потерял сухость, в нем появились ноты… восхищения собой. Он видел перед собой не палачей, а аудиторов, способных оценить масштаб его финансового гения. Его аура размягчилась, обнажив стальной стержень гордыни.
Я записывала. Холодно. Методично. Цифры. Имена кодовые. Названия фантомных предприятий. Координаты. Моя рука не дрожала. Внутри все горело. Горькое восхищение от чудовищной изощренности схемы боролось с леденящим отвращением к тому, что было ее сутью – торговлей людьми, превращенными в строки кода. «Гениально. До безобразия гениально. И мерзко до тошноты.»
– И девчонка? – спросила я вдруг, прервав его монолог о перекрестном финансировании. – Из гостиницы в секторе 7-G? Ее номер тоже «ожил»? Кто теперь носит ее жизнь как сменный аккаунт?
Он замолчал. На мгновение. Его взгляд, только что сиявший самовлюбленностью, потух. Стал просто… пустым. Как не глядящий экран терминала.
– Инвентарный номер… – он начал автоматически.
– Имя! – мое слово ударило, как хлыст. Впервые за весь допрос в голосе прорвалось что-то кроме льда. Ярость. Короткая, сжигающая вспышка. Леон в тени чуть сдвинулся.
Серый человек вздрогнул. Не от крика. От разрыва шаблона. Он оперировал номерами. Система не знала имен. А я спросила об имени. Оно было вне его алгоритма.
– Я… не помню, – выдавил он. Искренне. Его аура сжалась, снова став жесткой, защитной. Но в ней появилась трещина. Растерянность. Он был сломлен не угрозой боли, а вопросом, выходящим за рамки его безупречной системы. Вопросом о человеке, который был для него лишь «бесполезным персонажем».
Я закрыла тетрадь. Глухой стук прозвучал как точка.
– Достаточно, – сказала я ровно. Ярость схлынула, оставив после себя пустоту и свинцовую усталость. Я знала все, что было нужно. О механизме. О сети. О его «гениальности». «И о том, что ты даже не помнишь их лиц. Ты помнишь только номера.»
Я встала. Он сидел, глядя перед собой в пустоту. Его аура, стальной прут, казалось, покрылся инеем. Тщеславие схлынуло, обнажив пустоту функции, осознавшей свой сбой и грядущее списание.
– Рутина выполнена, – бросила я в сторону Леона, не глядя на серого человека. Голос снова был плоским, лишенным всего. Только усталость. Грязная работа была сделана. Мы вытащили на свет схему. Узнали масштаб. Но ощущения победы не было. Был только тяжелый осадок и знание, что где-то там, в тени, уже шевелится новый хозяин, готовый скупить обломки этой разоблаченной империи паутины. И колесо Мешка провернется снова.
Двумя часами позднее.
Выжатая. Не просто усталая. Выжатая, как тряпка после химической чистки. Каждая мышца гудела от напряжения, в висках стучал молоток, а за глазами плавали темные пятна. Я вывалилась из кабинета коменданта, прислонившись к холодной, шершавой стене коридора. Запах пыли, пота и чего-то металлического – моего собственного стресса – заполнил ноздри. Этот серый ублюдок... Мысль пронеслась с остатками ярости. Кремень. Тверже Барина. Каждое слово – не ответ, а мина, которую приходилось обезвреживать. Каждую мысль – скользкого, ядовитого угря – вытаскивать клещами, рискуя получить разряд его фанатичной уверенности. Непогрешимость. Это было страшнее криков. Спокойная, ледяная убежденность палача в своем праве стирать людей. Как цифры в таблице.
– Вот ведь твари! – гневный возглас прорезал гул в моей голове. Не Псих. Болт. Его обычно монолитная аура треснула, извергая потоки ярости. Он бил кулаком в стену, его лицо, обычно бесстрастное, исказилось от гнева. – Так и знал, что нельзя организовывать банкирам отдельный совет! На земле это плохо кончилось, и здесь ничем хорошим не грозит!