«Можете не возвращаться».
Отлично. Значит, «Париж»...Мои сорок пять квадратов тишины...Кинотеатр...Все это теперь – призраки.
«Гнездо Аспидов».
Поэтично и страшно. Аспиды...Змеи. Ядовитые, скрытные, смертельные. Точное название для банкиров-работорговцев.
«Бессрочная».
Пока смерть не разлучит нас с заданием. Он не сомневается, что вероятность этого высока, ведь мы не могли отступить.
Так началась наша Робинзонада.
«Робинзонада». Какая ирония. Робинзон мечтал о спасении, мы же отправляемся в самое сердце тьмы. На остров, кишащий самыми опасными тварями Мешка – людьми. С новым Багги и кольчугой, но со старым Леоном и с вечной музыкой Сироткина в наушниках. Вперед на край света, до самых глубин ада. Потому что «будет сделано». И ты хоть убейся, но выполни.
Крикнуть, что есть сил:
«Вопль. Дикий, рваный, из самой глотки. Не в эфир. Не для этих ублюдков в "конторе". В пустоту Багги, в рев мотора. Чтобы заглушить этот звон в ушах после Прораба. Чтобы сжечь стыд за свою слабость. Крикнуть – и не услышать даже эха в этом проклятом Мешке.»
Вдруг мы всё же спим?
«Может, это кошмар? Этот бесконечный рейд? "Робинзонада" в аду? Может, я всё еще в "Париже", на своем сорока пяти квадратах, и плеер просто зажевывает диск? Может, Леон рядом не потому, что мы застряли в двухсотых фортах, а потому что я не проснулась?.. Слишком реально. Слишком пахнет гарью, пылью и своей же кровью. Не сон. Ад наяву.»
Мимо пусть летят стрелы-слёзы, дни:
«Пусть. Пусть летят. Стрелы врагов, слёзы тех, кого не смогла спасти, дни, сливающиеся в серую муть. Моя броня – не эта кольчуга "скрытого ношения". Моя броня – лед внутри. И ярость. Они скользят. Рикошетят. Не достают до живого, что где-то там, под слоями цинизма и навыков убивать, еще теплится. Пока.»
Всё равно они нас не ранят:
«Не ранят нас. Леона и меня. Дуэт. Точку опоры в падающем мире. Пока мы вместе – эти стрелы-слёзы-дни – просто фон. Шум в наушниках поверх музыки. Раздражает, но не убивает.»
Придумай мне день:
«Выдумай, Леон. Как ты выдумываешь тактику прорыва. Как координаты ложного логова. Выдумай один день. Не Мешка. Не секторов, фортов, "нулевых" и работорговцев. День без этих стен лжи, предательства и грязи. Без новых ран – ни на теле, ни в душе. Всего один. Фантастика? Да. Но ты умеешь невозможное.»
Где нет ни людей, ни стен, ни ран:
«Никаких. Ни хитрых пауков-банкиров, ни давящих гор вроде Прораба, ни этих новичков с пустыми глазами. Ни бетонных коробок, ни колючки. Ни ноющей боли от старых шрамов, ни свежей крови на рукаве. Просто... пустота. Тишина. И, может быть, небо. Настоящее. Без вечной пелены дыма.»
Во мне уже ничего не осталось:
«Батарейка села. Выжата досуха. Ни злости, ни ярости, ни той самой "размяклости". Ни надежды на "Париж". Только глупая, навязчивая мечта – как заевшая пластинка. И усталость. Тяжелая, свинцовая. До костей. До самой сердцевины.»
Глупый сон и усталость:
«Этот дурацкий сон о дне без стен. Он глупый. Опасный. Расслабляет. А усталость... Она как синька, только без кайфа. Тормозит реакции. Затуманивает взгляд. Врагу на руку. Но сбросить не могу. Не осталось ничего, чтобы его перебить.»
Хочу, чтоб ты одна была рядом:
«Не "Седой", не "Джокер", не "напарник". Просто ты. Тот, кто знает цену молчанию. Кто не лезет с дурацкими вопросами. Кто просто есть. Твердая точка в этом качающемся мире. Одна. Без всей этой шелухи Мешка. Без масок. Без необходимости быть "Кровавой Леди" или "Королевой Червей". Просто ты.»
И смеяться, смеяться:
«Не цинично. Не истерично. А так... Свободно. Глупо. Над чем? Неважно. Над твоей невозмутимостью. Над тем, как у меня волосы встали дыбом от статики в Багги. Над абсурдом всего этого. Чтобы смех рвал горло, а не пули. Чтобы это был единственный звук на свете.»
На пути к водопадам:
«К чертовым водопадам! К чему-то громкому, мощному, чистому. Что смоет всю эту грязь. Хоть на минуту. Путь к ним – не на карте Прораба. Это наш путь. Бессмысленный. Красивый. Как полет к краю света. Куда мы не вернемся.»
Я забуду дом:
«"Париж"? Он уже призрак. Сорок пять квадратов тишины, затянутых пылью дорог. Забуду. Легко. Дом – это там, где твоя спина прикрыта. Где молчание – язык. Где не надо быть больше, чем есть.»