По колени в воде
Мы ловили надежды
И сонных несли в дом
Утром снова первый поезд в метро
Продираясь во льдах
Кричит в провода
Не бросать его одного там
Добрый доктор, я всё врал о себе
Мне тысяча лет
Я терракотовый лев
Я король, но забыл, где
Сироткин «Под дождём звёзд»
Глава восьмая. Эмоциональный релакс.
Три месяца абсолютного покоя, прерывающегося на выезды на сопровождения строительных бригад за материалом. За ночь иногда успевали по полторы сотни километров отмотать. Работяги никогда не трудились столь спокойно и не чувствовали более защищёнными себя, как в этот квартал ударного строительства.
Слова звучали как насмешка. Абсолютный покой? В Мешке? Здесь покой пахнет пороховой гарью, выхлопными газами и вечной сыростью бетона. Но по сравнению с адом "Перекрестка", с постоянной угрозой снайперской пули или внезапного налета – да, это был почти курорт. Рутина. Предсказуемость. Своеобразный "отпуск" для нервной системы, измотанной месяцами охоты и интриг.
Наш "Бегемот" – огромный, неуклюжий, прожорливый пикап, заляпанный грязью до крыши – стал моим вторым домом, а чаще и первым. Сопровождение строительных бригад за материалом. Звучало так… граждански. Как будто мы не в аду, а на какой-нибудь стройке века. Только вместо мирных бульдозеров – бронированные тягачи Союза, а вместо кирпичей – панели из сплавов, способных остановить когти тварей.
За ночь иногда успевали по полторы сотни километров отмотать. Полторы сотни километров по руинам. По дорогам, больше похожим на трассы для ралли после бомбежки, в кромешной тьме, под вечным, нудным дождем. "Бегемот" ревел, подпрыгивал на ухабах, скрипел всеми своими многочисленными деталями, но тащил. Моя задача была проста: сидеть на пассажирском сиденье или в кузове под брезентом, сканировать местность, держать винтовку наготове и предупреждать.
Работяги никогда не трудились столь спокойно и не чувствовали более защищёнными себя, как в этот квартал ударного строительства. Это было правдой. Я видела их ауры, когда они грузили плиты или монтировали каркасы под прожекторами. Не было той липкой, желтой волны постоянного страха, что висела над большинством фортов. Было усталое, серое напряжение, смешанное с редкими вспышками бодрости и даже... осторожного оптимизма? Они знали: пока рядом стоит "Бегемот", а на его крыше или в кузове дежурит тень со снайперской винтовкой – у них есть шанс дожить до утра. Они даже дали мне прозвище – "Тишина". Ирония в том, что моя работа как раз и заключалась в том, чтобы нарушать тишину. Точечно. Жестко. По делу.
***
Тьма. Только тусклый свет фар "Бегемота" и строительных машин, копошащихся у края огромной, полузаваленной плитами площади. Бригада монтировала усиленные опоры для нового сегмента стены. Дождь стучал по крыше кабины, сливаясь с грохотом отбойных молотков и рёвом генераторов. Я сидела в кузове, под натянутым брезентом, спиной к кабине. "Пигмей" (мой переделанный СКС) лежал поперек колен. Приклад холодный, металл – еще холоднее. Я не смотрела глазами. Я чувствовала.
Периметр. Двести метров – мой радиус уверенного поражения. За его пределами – смутные пятна, тени. Но внутри... там было движение. Не человеческое. Мелкое, юркое, с той хищной осторожностью, что отличает тварей от простых зверей. Несколько точек. "Кошки". Не самые опасные поодиночке, но в стае и в темноте – смертельно эффективны против незащищенных рабочих. Они крались по развалинам, используя груды мусора и обломки фургонов как укрытие. Их ауры – клубочки примитивного голода и настороженности – пульсировали в моем восприятии, как маленькие, ядовитые огоньки.
Цель убить не было. Не та угроза. И не та патроны тратить. Но пустить их ближе – значило спровоцировать хаос. Работяги с их дрелями и болгарками – легкая добыча. Паника – верный способ угробить кого-то под колесами тягача или уронить многотонную балку.