Двое пытались перезарядить пулемет. Их ауры – нервные, переплетенные оранжевые нити. Первый выстрел – БАМ! – в предплечье левого. Рука просто отсоединилась ниже локтя, отлетев с клочьями куртки и брызгами. Он замер, тупо глядя на культю, из которой хлестало. Второй выстрел – еще БАМ! – в плечевой сустав правого. Кость и хрящ превратились в кровавую кашу. Рука повисла на лоскутах кожи и мышц. Они не кричали сразу. Стояли, смотря на свои уничтоженные конечности, с лицами, искаженными немым шоком. Потом завыли. Один пытался поднять оторванную кисть другой рукой – тщетно. Другой тыкался лицом в грязь, кусая землю от боли. Они были беспомощны. Не могли поднять оружие. Не могли перевязаться. Не могли даже доползти. Только катались и выли, привлекая внимание своих же умирающих товарищей. Сальдо: два неликвидных актива. Обесценивание через беспомощность. Дебиторская задолженность по боли – максимальная.
Лидер, или то, что от него осталось, пытался проползти под разбитым фургоном. Его аура – тускло-багровая, полная животного страха. БАМ. Пуля вошла точно между L2 и L3 позвонками. Не в сердце. Не в легкое. В нервный узел. Тело дернулось, как на электрическом стуле, и... обмякло ниже пояса. Он упал на живот. Его ноги лежали неподвижно, как чужие. Он пытался ползти, работая только руками, волоча за собой мертвый, нечувствительный "груз". Он орал не от боли (ее, вероятно, не было из-за разрыва спинного мозга), а от ужаса осознания. Он чувствовал холод грязи на лице, видел кровь перед глазами, слышал стоны вокруг, но ниже пояса была пустота. Вечность. Он бил кулаками по земле, кричал, плевался, ругался, молил прикончить. Он осознавал себя овощем в аду. Пока либо шок, либо кровопотеря, либо чья-то "милость" не ставили точку. Сальдо: самый ценный актив – сознание. Обесценивается через полное лишение контроля и надежды. Долгосрочные обязательства по страданию.
Баланс сошелся. Дорога была усеяна не трупами, а живыми записями в этом жутком реестре. Корчащиеся, воющие, истекающие, осознающие. Их крики, хрипы, плач и бессвязные мольбы сливались в жуткую симфонию, заглушаемую только равномерным стуком дождя по броне «Бегемота». Запах крови, разорванных кишок, пороха и страха висел плотным одеялом. Я опустила «Взломщик», ствол дымился. В ушах звенело от грохота выстрелов, но внутри была не ярость, не экстаз. Пустота. И ледяное удовлетворение бухгалтера, идеально сведшего дебет с кредитом в конце квартала. Гроссбух страданий был заполнен безупречно, полторы минуты. Клещ гордился бы, результат настоящего снайпера. Не сходя с места решить ВСЕ проблемы.
Каждый выстрел «Взломщика» был не просто убийством. Это было послание. Холодное, жестокое, не оставляющее сомнений. Послание от Королевы Червей, которой надоело играть в мирную жизнь. Пули не просто убивали – они калечили, разрывали, обрекали на нечеловеческие страдания. Я видела, как на экране тепловизора яркие пятна целей после попадания превращались в корчащиеся, уменьшающиеся очаги боли и ужаса. Слышала не выстрелы, а крики – отчаянные, полные непонимания и животного страха. Чувствовала, как их ауры, сначала агрессивные и жадные, взрывались паникой, агонией, безумием, а потом медленно, жалко гасли.
После я не спешила, выкуривая крыс. Я наслаждалась процессом. Каждым щелчком затвора, перезаряжая «Взломщик». Каждым новым воплем. Каждой вспышкой страха в атаке пиратов, сменившейся дикой паникой. Они пытались бежать. Прятаться. Сдаваться, крича что-то невнятное, махая руками. Я находила их. Методично. Хладнокровно. Выстрел в ногу – чтобы не убежал. Потом – в руку. Потом наблюдала, как пятно тепла корчится на холодной земле, пока оно не становилось совсем тусклым. Только потом – добивающий выстрел в голову. Или не добивала. Оставляла умирать медленно. В грязи. Под дождем. В одиночестве.
Арни и Палач сначала активно отстреливались. Потом их огонь стих. Они просто наблюдали. Молча. Я чувствовала их взгляды – смесь ужаса, уважения и глубокого понимания: это не просто бой. Это катарсис. Выпускной пар месяца бесполезного заточения.