Я нахмурилась, но продолжала внимательно слушать.
— Знаешь, когда ты перешла порог моего кабинета, во мне возникла дремлющая страсть, вызвавшая гору ненависти и отвращения к себе. Я понял, Маргарет никогда не покинет мою голову, будет терзать мои мысли до конца дней. Лишь истинный дьявол мог управлять миром, где я ревновал дочь возлюбленной к своему сыну. Я надеялся, мечтал, был одержим мыслью о возобновлении отношений. Маргарет была своевольной, бойкой и одновременно нежной женщиной. Она не грезила о совместном доме и быте со мной, несмотря на оставшуюся любовь. Маргарет глядела на меня , выдавая всю подноготную мыслей. Моя безграничная любовь несла лишь ненависть и безнадежность. Твоя мать работала ради денег, на которые вскоре смогла бы увезти свою семью далеко, где я их бы не достал.
Мои губы приоткрылись в желании выкрикнуть ругательство.
В кабинет ворвался охранник.
— Давида нигде нет.
Теодор вздрогнул, словно только что очнулся от транса.
— Занятно. Ты не заглядывал в мой кабинет? Что-то давно я не видел своего сына, он должен был прийти с отчетом.
— Нет, сэр.
Он перевел на меня взгляд.
— У взрослых детей так много своих забот, правда? — Он кивнул мужчине и тот вновь юркнул за дверь.
— Меня даже забавляет твоя глупость, дорогая. Что ты подсыпала в бокал?
Сердце пропустило удар. Он заглянул прямо мне в глаза и еле слышно прошептал:
— Убери свои едкие щупальца от меня, Фелисити.
Мои легкие словно наполнились водой. Едкое отчаяние стихало. Я ощущала лишь страх, что был неспособен проникнуть дальше границ моего тела.
— Твоя мать была удивительным человеком. Не каждому дано так остро чувствовать эмоции людей. Когда я узнал о планах близнецов, то на секунду обомлел. Но вскоре осознал, насколько глупа идея помешать им. Они были уверены, что таким образом устранят меня, хотя на самом деле решали мою самую главную проблему. Как же это, — он покусал язык, словно желал распробовать собственные слова на вкус. — Опрометчиво, не так ли? Я был вынужден работать со скрягами Герольда,из-за ограничений собственного дара. Чтобы убедить человека работать со мной, приходилось тратить уйму ценного времени. Но ты, моя дорогая, ты способна понять, на какие болевые точки стоит нажать. На секунду тебе удалось даже меня ввести в замешательство. Я поражен. Ты станешь моей лучшей инвестицией.
Я в смятении перевела взгляд на свой бокал, в котором не так давно был растворен порошок.
— Ах это, — он снисходительно улыбнулся. — Ты правда решила, что я решусь выпить из твоего бокала? Ты так увлеклась моими эмоциями, что совершенно позабыла контролировать свои. Я не идиот, Фелисити. Пора бы тебе это усвоить.
Джон продолжал сердито смотреть на отца. Его разбитая губа кровоточила. Под глазом выступала синева. Ужас охватил меня волной. Как долго они избивали его, стараясь выудить информацию? Джон меньше всех был подвержен убеждениям отца, от того разговорить юношу было тяжелее всего. Никто не желал терять времени и сил. Мальчишку просто избивали, пытали, силой вынудили рассказать обо всем.
— Ты играл со мной, — разочарованно пробормотала я.
— Прости, не смог совладать с интересом. Ты так очаровала меня меня своей ложью.
— Я не лгала насчет Рози, — с надеждой прошептала я.
Теодор задумчиво постучал пальцами по подлокотнику. Бесстрастно взглянул на часы. Внутри меня что-то сжалось. В ушах прошелся звон, предвещающий катастрофу. Переводя неудовлетворенный взгляд на второго охранника, Тед продолжил:
— Джон оказался не так прост. В попытке воспитать достойного наследника я совершенно позабыл о крысе. Удивительно, каким разумным мальчишкой он вырос. Хладнокровно играл роль неопытного юнца, пока сам крутил интриги за моей спиной. Библиотека настоящих воспоминаний вышла занятной. Говорят, рукописи не горят. Его же произведения поддаются забвению. Не без моей помощи, конечно. — Мужской взгляд устремился в никуда. Он поддался ностальгии, сожалениям. Неужели в эту секунду Теодор подумал, что ошибся в выборе своего приемника? Он с разочарованным лицом допил виски и со звоном поставил стакан на журнальный столик. — Жаль, я не могу сказать того же про своего старшего сына, — с горькой ухмылкой проговорил Теодор.