— Ты в порядке?
— Вполне, — сухо ответила я.
Эдди обеспокоено вскинул брови.
— Обещаю, когда мою невиновность подтвердят, я объяснюсь перед тобой.
— Что было после аварии?
Эдди впал в большее замешательство.
— Я попросил Давида отвезти тебя в больницу. На следующий день приехал сам.
— Ты оплатил лечение.
— У тебя был перелом.
— Тогда я думала, что моя жизнь кончена.
— Фел…
— Ты без сомнений поверил сестре, почему?
— Я боялся за тебя.
— Ты боялся, что впервые можешь потерять контроль надо мной, верно?
Он смолк, вперив в меня недоумевающий взгляд.
— После встречи в Нортвилле, ты не оставлял меня. Контролировал каждую мелочь, лишь бы я не узнала большего.
— Я защищал тебя.
— Ты боялся, что я узнаю обо всем раньше. Ведь в таком случае я бы тебя оставила, Эдмунд.
— Прошу, Фелисити. Ты ведь знаешь, что все было не так.
— Я признала твою вину.
Его взгляд опустел.
— Не знаю, мог ли ты отравить своих родителей. Лгать я не стану.
— Тебе известно, что это ложь!
Следователь положил тяжелую руку на плечо Эдди.
— Но в ту ночь меня сбил ты.
Я встала из-за стола и проводила юношу сочувствующим взглядом. Мое тело могло бы ощутить его эмоции. Возможно, это была ярость, отчаяние, боль. Но та ненависть, что поселилась в моей душе, совершенно не позволяла проникнуться мужским эмоциям.
— Фелисити!
Я кивнула Уильяму и покинула кабинет.
***
Из приоткрытых окон устремились лучи света. Они наполнили комнату, высветив пыль, что кружилась в воздухе в медленном танце. Несмотря на покалывания в носу, я продолжала протирать стол в маминой мастерской. Полудрагоценные камни были аккуратно сложены в шкатулку. Книги, избавленные от многолетней пыли, стояли в изумительном порядке на полке. Впервые за долгое время я ощутила в этом помещении запах чистоты. Присутствие матери было уничтожено из этого кабинета с помощью какой-то уборки. Я горько хмыкнула.
Я была вынуждена вернуться домой к отцу. Денег оставалось лишь на оплату счетов. Остаться одной в Нортвилле было равнозначно смерти от голода. Генри был в ужасе, увидев мое истощенное лицо. Мне пришлось проспать более суток, чтобы вновь ощутить себя человеком. С едой вышло тяжелее. Отец никогда не умел готовить изысканные блюда, но даже в таком случае мне бы пришлось заталкивать в себя пищу насильно.
Взглянув в старинное зеркало, обрамленное золотой рамой с вензелями, я удивилась, как мои впалые щеки обрели мягкость. Глаза украшали длинные ресницы. Кожа приобрела здоровый блеск и румянец. Волосы аккуратно собраны в косу. Приглядевшись, я заметила гравировку на раме. «Это зеркало не передаст и толики твоей красоты. Ты прекрасна. С любовью, Тед»
Кровь прилила к голове, заставляя виски пульсировать от подступающего гнева. Руки сами потянулись к антиквариату и с силой швырнули его по стену. Стекло со звоном рассыпалось по полу.
Взвыв, я сползла по стене на пол. Стены стали свидетелями тихих рыданий. Плечи подрагивали, руки, прикрывшие лицо, тряслись. Летний воздух пронесся из-за окна и выпустил из тугой косы пару прядок. В нос ударил летний аромат зелени.
— Милая, я услышал шум… — Отец беглым взглядом прошелся по осколкам. Тяжело вздохнув, он принялся собирать их в ладонь.
— Пап, я сама.
— Сиди, дорогая. Ты хорошо постаралась.
Раньше мне казалось, что тоска, поглотившая этот дом, исходила от меня после аварии. Лишь сейчас мне удалось понять, что эмоция принадлежала Генри. Старик часто вздыхал, принимал страдальческий вид. Все это было мне ненавистно до сей поры, пока я в полной мере не ощутила, как отец переживал за меня. Он не знал об эмпатии, ритуале, и мог лишь догадываться об отношениях погибшей жены с ее бывшим молодым человеком. Но Генри не пытался разобраться во всех интригах, не ломал голову над причиной всех бед. Он делал только то, что от него требовалось. Заботился обо мне. Старость взяла свое. Отец стал до невозможности сентиментальным, молчаливым и безучастным. Я поняла, что молчание большее сочувствие, чем крик.