Два диплома в сфере редактуры художественных переводов и литературоведения не давали ему никакого преимущества перед остальными соискателями. Умные электронные программы легко справлялись с тем, что раньше было уделом образованных людей. Он писал книги, но оказалось, перипетии судеб выдуманных персонажей никому не нужны в мире, где все подряд радушно впускают в свой дом аппаратуру «Эмпатии». Книги сейчас печатались редко, библиотеки закрылись, последний литературный кружок для таких же авторов-неудачников приказал долго жить несколько лет назад, после запуска «Эшки».
Честно говоря, от редких собраний графоманов – пока они существовали – вдохновение Щёткина покидало. Каждый требовал, чтобы читали и обсуждали его творения и с неохотой разбирал чужие. А уж про сокровищницу мировой литературы, про романы прошлого никто и не заикался. Устарело, мол.
Но даже такие единомышленники лучше одиночества. Григорий затем пару месяцев упрямо приходил на собрания и сидел один, ждал товарищей по несчастью. Иногда читал вслух свои рукописи, иногда декламировал стихи и отрывки из прозы классиков. В итоге ему прислали уведомление с требованием пройти внеочередную психологическую экспертизу, а жилищный комитет сообщил, что помещение у литературного клуба изымают для встреч любителей обмена винтажной одеждой и украшениями.
Барахольщики, так презрительно назвал их писатель, ему не обрадовались, как и цитатам из Толстого, Шекспира и Чехова. Быстро накатали жалобу, и Щёткина прямо с любительского моноспектакля посреди груды платьев и аксессуаров уже принудительно отвезли к районному психиатру.
Усталый врач поговорил с Григорием от силы минут десять, выписал рецепт на какие-то успокоительные препараты и посоветовал сменить хобби.
– Вам нужны люди и общение. Запишитесь в любой кружок по интересам. Заведите собаку. Женитесь, в конце концов, – на прощание сказал доктор. – Лекарства не выбрасывайте. В конце месяца нужно будет сдать анализы, и, если следов медикаментов не обнаружат, вас принудительно госпитализируют.
Так что Щёткин пил по утрам таблетки, днём мыл полы в санатории, а по вечерам много и усиленно разговаривал. С ревнивым мавром Отелло, помещицей Любовью Раневской и графом Пьером Безуховым. Собеседники оказались лучше некуда. Как и другие персонажи книг, которых сейчас и в школе-то проходили исключительно по желанию.
Григорий Щёткин не понимал, куда катится мир. Как можно учиться читать и при этом не писать от руки, а сразу печатать, причём на виртуальной электронной клавиатуре, в воздухе? Как можно объясняться в любви, посылая друг другу чужие ролики-впечатления о свиданиях? Как выбирать себе дорогу в жизни на основании расчётов городских программ по трудоустройству населения? Куда делись литература, кино и театр?
Музыка ещё держалась за счёт концертов, люди всё-таки жались друг к другу и нуждались в поводе для выхода из дома. Живопись тоже не сдавала позиций: выставки и биеннале собирали если не любителей антиквариата, то тех, кто жаждал отдохнуть от геометрически безупречных линий бесконечных жилых кварталов, выстроенных по программе бесплатного жилья «Гражданин».
Когда Григорий выходил из дома, он надевал маску всем довольного жителя большой и безопасной страны, но в глубине души был уверен, что окружён не просто идиотами, а живыми мертвецами. Невзрачный мужчина средних лет обладал мятущейся душой и особым пониманием красоты и силы печатного слова. И у него были такие неактуальные во времена царства «прогноза и реализации» мечты и надежды.
Он подключил «Эшку» позже всех в доме. Посмотрел на обрывки чужих дней, погрустил от убогости чужого счастья и чуть было не вышел из программы навсегда. Но он случайно успел увидеть последние минуты жизни Арины. Когда ролик-впечатление ещё был в топе просмотров.
И тут Григорий Щёткин решил, что всё понял – и про любовь толпы, и про то, как надо преподносить своё творчество. Поэтому он несколько суток подряд писал исповедь-монолог от лица убийцы, выучил его наизусть, прожил, а затем с закрытыми глазами вышел в сеть «Эмпатии». Он поверил в то, что он и есть преступник, настолько, что почти обманул всех остальных. И теперь он жаждал славы, признания и именной полки в каждой вновь открытой библиотеке.
– Ведь, когда пользователи «Эмпатии» поймут, что сила слова рождает образы и мысли не хуже современной аппаратуры, они непременно возьмут в руки книги, – мечтал во весь голос Щёткин, лежа на жёсткой полке камеры.
Возможно, так бы и случилось. Если бы МИТ не отключил «Эмпатию», а второй ролик Миколы-Григория увидел бы хоть кто-нибудь, кроме государственных служащих. Но его быстро отключили от общей сети и задержали.