Алекс слушал и хмурился. История была правдивой, но трясущиеся руки и явный абстинентный синдром у блогерши она не объясняла.
– Заведи её в сеть. В тестовом режиме. Пусть транслирует нам что хочет, – внезапно приказал он.
Кристиан отдал необходимые распоряжения, и Соколовской принесли обруч. У неё засияли глаза, а на щеках выступил румянец.
– Проверяй выброс гормонов, – прошептал Алекс.
У Синего через несколько минут опять задёргалось веко, он резко выругался.
– Эндорфины растут. Запустить проверку рецепторов. Да она как химический наркоман, их просто немерено, смотри! – Кристиан ткнул в экран с трёхмерной моделью мозга Соколовской. – У неё изменились ткани за счёт разрастания количества принимающих эндорфины рецепторов. Это натуральная физическая зависимость от виртуальной реальности.
– Оксана, а сколько вы проводили времени в сети? – громко спросил Алекс.
– До десяти часов, после глубокого уровня трансляции меня переводили на лайт-режим. – Соколовская явно была в трансе.
– Оксана, а какой аппаратурой вы пользовались, базовым комплектом? – уточнил он.
– Нет, мне как топ-блогеру подарили какой-то новый обруч, он в продаже со следующего месяца будет, с ним всё даже ярче обычного получается. – Девушка уже разве что слюни не пускала.
Синий махнул одному из ассистентов, который держал наготове шприц со снотворным. Соколовскую отправили в принудительное путешествие по царству Морфея.
– Только попробуйте кому-то об этом рассказать. – За спинами Алекса и Кристиана вырос мрачный начальник МИТа. – Кстати, вы упустили кое-что куда более важное в её рассказе.
Глава 29. При всём богатстве выбора
Марина, трезвая и раздражённая, собирала вещи. Она никогда не считала себя барахольщицей, но одежды, милых её сердцу безделушек и важных мелочей собралось уже на десять картонных коробок, которые заполонили почти всю спальню. А за разбор холстов и картин в своей мастерской она ещё даже не принималась.
Впрочем, всё, что я рисовала последние несколько лет, можно вынести на задний двор и сжечь. Сбегать от супруга и тащить с собой в новую жизнь его портреты – как-то чересчур. Может, у меня стокгольмский синдром, как у жертв террористов? Или на самом деле я искала такого холодного и бесчувственного мужчину, чтобы упиваться страданием и творить? Ерунда какая-то.
На столике перед зеркалом она небрежно бросила драгоценности – подарки Алекса. Хорошо бы оставить их здесь или у него на глазах высыпать в мусорную корзину. Но Марина цинично признала, что не может позволить себе такие красивые расточительные жесты. Как бы ей ни хотелось уязвить постылого мужа, уколоть его побольней напоследок, выбрасывать украшения нельзя. Придётся сложить их отдельно и придержать на чёрный день. Вдруг не случится ни персональной выставки, ни признания критиков.
Устроюсь в школу преподавать детям рисование. Палка, палка, огуречик, вот и вышел человечек. Какая тоска.
Она открыла ящики секретера – книги по искусству, несколько альбомов с набросками карандашом ещё со времён студенчества. Хм, когда-то Марина рисовала не только супруга. Под листами она нащупала металлическую фляжку, сжала её в руке и медленно достала. Открыла, потрясла, понюхала. Пуста. Только лёгкий, еле уловимый запах спиртного и остался. Марина вернула находку на место и посмотрела на свои дрожащие руки.
А в роду ни пьяниц, ни алкоголиков не было. Я первая. Хорошо, что мама с папой не дожили, не видят меня такой. Бесполезной и жалкой домохозяйкой, которая душу готова продать за бутылку вина. А ещё лучше – виски. Да нет же, нет у меня зависимости. Это всё Алекс. Это из-за него я ничего не добилась в жизни.
Марина пнула широкую двуспальную кровать и тут же об этом пожалела. Она запрыгала на одной ноге, придерживая другую, плюхнулась на матрас и начала растирать пальцы и стопу. За этим её и застали Коля и Аня.
– Мама, а что происходит? – Мальчик влетел в комнату с альбомом, он жаждал показать матери результаты своих занятий по теории искусства.