Сейчас ей уже было двадцать пять, и за плечами остались четыре года университета и два года бакалавриата на историческом факультете, а впереди — трудная дорога к кандидатской. Ей очень хотелось стать доцентом на кафедре, чтобы наравне с великими умами страны изучать сложные исторические феномены и разбираться в загадках прошлого.
Распахнутое настежь окно перетягивала сетка из старой марли, защищая от мушек и комаров. Летний ветерок, играя ей, принёс с собой запах выхлопных газов. Леся с тоской подумала, что хочет быть сейчас не здесь, в пыльной квартире старика, а в деревне. Душистый сладкий запах скошенной травы, пение птиц, прячущаяся под листками лесная клубника, качающие головками невзрачные и оттого родные сердцу цветы, а ещё краюшка серого хлеба да холодный квас, укрытые дедом в тени.
«Ну-кась, Леська, а ну давай кормушку неси, притомился я!» — говаривал дед, когда уставал махать косой и усаживался на завалинку. А она, спеша со всех ног, неслась к нему с завязанным в ситцевую косынку обедом.
Рассасывая невкусную конфету, Леся подошла к полкам, на которых в аккуратных рамочках стояли фотографии. Столько разных лиц, молодых и старых, цветных и черно-белых. Были среди них и фотокарточки, для которых не нашлось рамки — размера подходящего не было. Старичок ещё хозяйничал на кухне, и она позволила себе взять одну, где возле молодого военного стояла девушка в платье в горошек. На обратной стороне выцветшая надпись каллиграфичным почерком: «июнь 1945, папа вернулся домой».
Василию Тарасовичу было девятнадцать лет, когда он вернулся с фронта с медалями «За оборону Сталинграда», «За отвагу» и Орденом Красного Знамени. С войны его дождалась его жена Клавдия Петровна, работавшая ткачихой на производстве: шила форму для фронта. Вместе они нажили пятерых детей, которые сейчас жили в разных уголках страны. Леся не знала, поддерживали ли они с Василием Тарасовичем связь, но глядя на свадебные и детские фотографии ей хотелось верить, что дети и внуки хотя бы иногда наполняют его квартиру шумом и смехом.
Леся вернула фотографию на место, прошла чуть дальше, заглядываясь на книжные полки. Старые издания с шершавыми страницами и минималистичными обложками и растрепавшимися корешками ей нравились больше, чем только что отпечатанные. В этих книгах была история: сколько у них было читателей, несчесть…
Как-то незаметно исчез под языком леденец, и Леся взяла ещё один, в этот раз клубничный. Оставив сумку с блокнотом и ручкой на полу возле дивана, она заглянула снова на кухню и увидела, что Василий Тарасович уже заварил чай. К запаху сирени примешался запах ромашки и мяты. Суп сняли с плиты и убрали на подоконник. И правильно, подумала Леся, этим запахам самое место на улице, хулиганов отпугивать.
— Не стоило, Василий Тарасович, что вы, — повысив голос, сказала Леся.
— Ишь какая, — ответил он, — кудой спешишь-то так? Уже наскучил дед тебе старый?
Щёки загорелись, обожженные стыдом и смущением. Как он так понял, что хочется ей сейчас не для курсовой информацию собирать по старым хрущёвкам у стариков, которые порой не помнят как за собой ухаживать, а на скошенном сене лежать и от солнца кепкой глаза закрывать? Была невежлива или заносчива?
— Вот молодёжь пошла, всё спешуют да спешуют, а как остановиться да посмотреть кругом, и минутки свободной не найдёте, — распекал её Василий Тарасович, но не как брюзга-учитель, а так ласково, по-отечески.
— Так было бы на что останавливаться да смотреть, — взмахнула Леся руками.
— Таки ты не глазами смотри, а душой, душой, доца! Там в шкапчике достань печенье.
— Спасибо, я уже леденцы поела, да и нельзя мне…
— А чего, болеешь что ли?
— На диете я, Василий Тарасович, худею вот… — Она зачем-то показала на свои щёки.
Василий Тарасович разлил чай, посмотрел да и взмахнул сухими ладошками.
— Моду-то взяли, диеты да диеты, здоровы, а как хворые едят! — Он сам открыл шкаф и достал печенье. — Ешь, пока рот свеж, доца, скокмо отмерено Господом, больше всё равно не отобьёшь.
Непосредственность старика её рассмешила. Леся помогла ему унести всё в комнату и постаралась как можно аккуратнее расчистить место для кружек и тарелки с печеньем. Пока всё переставляла, то думала, как бы начать разговор о войне, о том, что он видел, где был…
Но взглянув на причмокивающего чаем старика, спросила совсем о другом:
— У вас часто гости бывают?
— Гости-то? Да бывают! То Светик вот забежит поесть приготовит да подметёт, бывают и внуков привозят, — рассказывал Василий Тарасович. — Токмо не люблю, когда они ко мне приезжают. Что вот у меня здеся делать, скажи, мил человек? В телевизор да в мобильник ихний глазами лупать? Им бы на природу, в деревню. Говорю я всё старшому, Никитке, забери меня отседова, я ж мешать не буду, по хозяйству где подсоблю, а он всё — сиди, батя, в городе, тут и врачи, и обследования ближе, а на кой они мне! — взмахнул он руками. — Вот выйду я вечерком вот туда, на лавочку да на берёзку посмотрю, сиренью подышу, таки и сердце не болит, и душа радуется!